Радио "Стори FM"
Григорий Симанович: Клеточник, или Охота на еврея  (Глава 11)

Григорий Симанович: Клеточник, или Охота на еврея (Глава 11)

ПОПАЛСЯ?

Тополянский ехал на службу и размышлял. Настроение было прескверным.

Он не мог держать Фогеля на конспиративной квартире до морковкина заговения. Он уже и так сильно подставлялся, находя для начальства сомнительные аргументы.

Следствие никуда не двигалось. Новые данные экспертиз, проверки биографии жертв, круга знакомых, обстоятельств, предшествовавших преступлениям, бесконечные повторные опросы возможных свидетелей и родственников, наконец, анализ компьютерных операций, составивших роковую цепочку от квартиры кроссвордиста до дисплея верстальщика в газете «Мысль», ничего не дали. Только умножили вопросы, на которые с рациональной точки зрения ответить было невозможно.

Ну, например, зачем убили Проничкина? Бедный безобидный айтишник что-то там смутное нарыл в процессоре Фогеля. Ничего определенного – так, догадки. Какую опасность представлял он для убийц или убийцы? Но уж коль возникла потребность избавиться даже от его свидетельских – нет, не показаний, просто предположений, не проще ли было подкараулить Фогеля и отнять у него процессор. Даже не убивая, коль это почему-то не входит пока в их планы. Просто дать по башке, отнять улику – весьма сомнительную, надо сказать! - и уничтожить. При их-то оперативном опыте! При той высшей квалификации, которую продемонстрировали исполнители, бесшумно вскрывая замки и убирая людей, и… ни малейших следов не оставляя.

Вадику поручили то, что могло реально дать хоть какую-то зацепку: «реквизит» на местах преступлений. На водку надежд никаких – это было понятно сразу. Бутылки, судя по маркировкам и акцизным маркам, куплены в Москве. Популярная дешевая «Добрыня», старая добрая марка, разливавшаяся лет уж пятьдесят, продавалась во множестве торговых точек на радость алкашам и бедным слоям пьющего населения. Но даже если бы в нескольких магазинах – толку-то? Чьи фотографии или фотороботы демонстрировать продавцам? Кажется, впервые за много лет у Тополянского за неделю следствия не было ни единого свидетеля, ни одного подозреваемого, никаких вещдоков, наводящих на след, и ни малейшего представления, куда дальше двигаться.

Вот разве граненые стаканы... Экспертиза показала, что водку в них не наливали – антураж. Жертв поили варварски – из горла. Зачем они там стояли, для какого такого эффекта – непонятно. Однако примечательно: людям Тополянского не удалось обнаружить в магазинах и на складах Москвы стаканы именно такой формы, размера и именно с таким штампом-артикулом на дне. Они представляли собой нечто среднее между стаканами и штофами о двенадцати гранях.

На старейшем стеклозаводе в Сокольниках, ныне ОАО, нашелся мастер участка глубоко пенсионного возраста. Ветеран припомнил, что такие выпускались у них лет сорок назад. Архивы сгорели.

Тополянский не дал добро на поиски по всем стеклопроизводствам города, тем более страны, резонно полагая, что и там давно уже все сожгли или выкинули. А и нашлись бы старые товарные книги или накладные,– дальше-то что? Однако сам факт любопытен. Убийца или убийцы вполне могли купить стандартные стаканы из миллионных партий, и никаких проблем. Но раздобыли где-то именно такие. Допотопный, с едва различимой желтинкой на просвет стекла, хотя, как показала экспертиза, мыли их тщательно перед «неупотреблением».    

Энциклопедические словари тоже ясности не добавляли и зацепок не дарили. Кроме одной детали: это было последнее издание популярной энциклопедии, исправленное и дополненное. Поступило в продажу аккурат в феврале. Что позволяло с некоторой долей вероятности заключить: план «убийств с антуражем» задуман был в период с февраля по апрель.

Об огурцах и говорить нечего. Болгарский сорт из банки. Маринованные. Поставки бесконечны и неисчислимы.

И наконец – валенки. Здесь наметился крошечный просвет. Не просвет даже – проблеск. Дотошный Вадик нашел спеца по валенкам на небольшой частной фабричке под Подольском. Этот старик, Никитич, кажется, был живее всех живых, знал о валянии валенок все, что только можно было постичь за полвека практической работы, да к тому же, по счастью, имел давнее хобби – собирал валенки всяких кроев и типов, свалянные по разным уголкам Руси, от довоенных до новодела. Никитич опознал предъявленные ему обрезки как сравнительно новые валенки сибирской катки, точнее – алтайской, а еще точнее - барнаульской. Знает он про эту фабрику, видал ее образцы, один имеет в коллекции.

Вадик дозвонился в Барнаул, поговорил с технологом фабрики, с отделом поставок. Выяснился московский оптовый покупатель – ООО «Уют». Последняя партия поступила в декабре, пять тысяч пар. Он - туда. И наконец повезло. Вадику, а не «Уюту». У этого ООО под самый Новый год возникла проблема. Нагрянули налоговики, жадные до дрожи в преддверии новогодних праздников и расходов. Об откате не сговорились, и обозленные блюстители государственных интересов закрыли и опечатали склад. К тому моменту «Уют» успел сбросить на продажу лишь одну небольшую партию. Сто пар ушло в магазин «Рабочая одежда» в Мневниках.

Разумеется, магазин все распродал. Искомого 44 размера реализовано было 8 пар. 26 декабря в товарной книге запись: сразу все восемь продали, именно 44-го размера.

Работали два продавца. Прижогин Артемий Викторович, пятидесяти трех лет, уволился в начале апреля. Санина Лидия Ивановна, увы, семидесяти двух лет, стояла за прилавком. Вадик вцепился ей вопросом в поизносившийся мозг, в усыхающую подкорку, в замутненное годами и, похоже, спиртным, подсознание: кто, как выглядел? В памяти женщины что-то мерцало, брезжило, но никак не оформлялось в зрительный образ. Вроде мужчина. Вроде высокий. Или не очень. Лысый. Нет, с залысинами. Кажется, улыбчивый, простое лицо. «Одет? Убей бог, не помню! И вообще, может, не мужчина. Не хочу врать. Покупателей было много, ассортимент немалый…Нет, точно мужчина. Вспомнила: он мерить не стал, так взял, по размеру. Я еще удивилась… Но вот описать не могу. Я уж, сынок, в годах, память у меня на лица плохая».

Через полчаса Вадик-Жираф понял: все, безнадега. Нужен был Прижогин Артемий Викторович. К нему по адресу: Столярный переулок, 16 сыщик и отправился.

Тополянский вошел в кабинет, пролистал какие-то бумаги, отмечая про себя, что содержание их в памяти толком не фиксируется. Это был крайне тревожный признак: утрата способности менять фокус внимания. Стареет или сказывается исключительность дела, свалившегося на него на закате карьеры.

Спокойно, главное – не терять надежды. Должен появиться хоть край ниточки. Должен! Кто - то же мог припомнить минимум одного из участников столь сложной, многоходовой операции: слишком много живых и мертвых вовлечено в ее орбиту!        

Звонок на мобильный.

-Алексей Анисимович, это я.

- Догадался. Ну что?

- Нарисует. В деталях и с подробностями. Едем, готовьте художника и компьютер, пожалуйста.

Вадик прибыл с человечком маленького роста, сутуловатым, с живыми, бегающими глазами на небритом лице, забранном в частую сетку морщин. Артемий Викторович Прижогин, бывший музыкант, школьный учитель пения, администратор в музыкальном театре, неудавшийся фермер и, в конце концов, продавец в маленьких московских магазинчиках, был человеком нервического склада, по счастью, общительным, наблюдательным и разговорчивым.

- Я почему запомнил его! - тарахтел Артемий Викторович, направляясь в сопровождении Тополянского и Вадика в аппаратную. – Он немой был. Точно немой. Но не глухой. Я с клиентами поговорить люблю, за жизнь пообщаться, если народу нет. А этот словно воды в рот набрал. Спрашиваю, что ищет – молчит. Подошел к валенкам, я ему про достоинства, откуда, где сделаны, про цену – щупает и молчит. Какой, спрашиваю, размер интересует – как к стенке обращаюсь. Тут я деликатно так ему: «простите, вы говорить не можете?», он кивнул, взял с пола образец 44-го размера и на пальцах показал, мол, восемь пар надо. Я пошел на склад, ну, точнее, в комнату за прилавком, где у нас товар, Лида осталась, клиента обслуживала. Господи, да чего она помнит-то, дура дурой, только о своих пьянках да внуке дебильном думает, да еще - как подворовать да наколоть покупателя хоть по мелочи… А этот, немой-то, у всех валенок ярлыки осмотрел, явно размер сверял, жестом показал, мол, упакуй ему в коробку. Я в две упаковал, перевязал. Он пять шестьсот отсчитал. Ровно, как сейчас помню. Валенки по семьсот были. И ушел. И все.

Сели к компьютеру. Прижогин надел очки в массивной пластмассовой оправе с подклеенной у изгиба дужкой.

- Сразу скажу, не русский он был человек. То ли кавказец, то ли еврей. Но тут не знаю, паспорт не спрашивал, как вы понимаете, - и сипловато, натужно как-то захихикал. - Возрастом помладше меня. Кепка у него утепленная, с ушами. Но память у меня на лица всегда была неплохая. Попробуем…

Вслед за тем он весьма толково и внятно стал описывать черты лица, уверенно руководя рукой компьютерного дизайнера.

Тополянский отвел Вадима в сторону, чтобы не отвлекать внимание словоохотливого экс-музыканта. Полчаса они обсуждали оперативные вопросы и, наконец, вернулись к компьютеру, где завершалось создание «документально-художественного образ». Они молча уставились на экран дисплея. Лицо человека в кепке-ушанке еще не обрело формы губ, но глаза, щеки, овал лица, нос, подбородок вкупе давали достаточно внятное визуальное представление об объекте. Оба замерли, наблюдая за тем, как человек за компьютером подставлял, один за другим, варианты губ, следуя активным подсказкам Прижогина.

- Вот, пожалуй, эти! - воскликнул тот и удовлетворенно посмотрел на Тополянского. – Ну и чудеса техника-то нынче вытворяет!

Алексей Анисимович встретился глазами с Вадиком. И понял, что они оба испытывают сейчас нечто пограничное между торжеством и помешательством: фоторобот выдавал очевидное, невозможное, ошарашивающее сходство… с Ефимом Романовичем Фогелем.

Вадик опомнился первым, выскочил из кабинета и через пять минут вернулся с фотографией.

- Он?

Прижогин всмотрелся, снял очки, снова надел и с легкой тенью сомнения в голосе подтвердил:

- Да, он, очень похож, хотя на сто процентов не гарантирую, все же время прошло, кепка и все такое…

- Вот что, голубчик, - ласково молвил Тополянский, - вы домой сейчас поезжайте, не отлучайтесь никуда, можете нам очень понадобиться. Заранее извиняюсь за отнятый у вас вечер.

- Какие вопросы!- дружелюбно реагировал Прижогин, я на месте, звоните, приезжайте, всегда готов помочь славным нашим органам.    

Через пятнадцать минут сыщики мчались на служебном «Форде» Тополянского в известном только Алексею Анисимовичу направлении. Через полчаса пересели на Рустама, на сей раз в районе Сокольников. Досадное столпотворение машин, необычное для полуденного часа, не слишком благоприятствовало маневрам, если они вообще имели смысл: создавалось ощущение, что те, кто работали против прокурорской следственной бригады, могли при такой их изощренности отследить хоть Рустама, хоть человека-невидимку.

Еще перед отъездом из конторы Вадик, даже не получив команды шефа, благоразумно отправил вслед за Прижогиным Мишу Торопова и Стаса Бурдейного с указанием: вести до дома, один с подъезда глаз не спускает, второй держит под наблюдением лестничную клетку. О малейших подозрениях докладывать на мобильный немедленно. Свидетель бесценный. Тополянский молча оценил инициативу подчиненного, лишний раз убедившись, что сотрудник ему перепал толковый. То есть оба они думали синхронно и оба уже вполне адекватно оценивали всю меру непредсказуемости и опасности ситуации. Она требовала страховаться и перестраховываться от самых фантастических вариантов.

Фима Фогель рассеянно смотрел дневные новости. Вид его был изможденным, тусклый взор едва скользнул по вошедшим «тюремщикам». Он не испугался – договорились об условном звонке. Он очевидно устал от своих скорбных мыслей и той безысходности, которую испытывал последние трое суток..

В машине Тополянский строил самые смелые и экстравагантные версии, но ни одна, хоть убей, не вязалась с обликом и поведением подозреваемого. Собственно – в чем подозреваемого? В заговоре с целью устранения тех, кто так или иначе помогал ему жить и работать? В заговоре с целью отринуть, разрушить на склоне лет свой мирный, устоявшийся быт, свой образ жизни, свою жену, себя? То, что он никого не убивал лично да и не мог убить, - неоспоримо. В конце концов, у него алиби. Участник заговора? В таком случае ему уготована была и впрямь единственная роль, которую он мог сыграть более или менее достоверно: прикинуться немым и купить валенки. На более крутой «криминал» этот изъеденный страхом интеллигент ну никак не тянул.

Прижогин перепутал? Сомнительно. Врет? Исключено! Абсолютно отсутствует мотив. Никаких пересечений с Фогелем быть у него не могло.

Что ж, наступает момент прелюбопытнейший, ключевой, так сказать, момент.

Тополянский решил применить старый и надежный способ, особенно действенный по отношению к персонам слабым, психически неустойчивым, подавленным обстоятельствами. Не снимая плаща, он бухнулся в кресло напротив Фогеля, а Вадик встал у Тополянского за спиной. Алексей Анисимович расслаблен и предусмотрительно улыбчив.

-  Ну вот, Ефим Романович, все и прояснилось! – произнес Тополянский. Как бы успокаивая, похлопал своего визави по руке, лежавшей на подлокотнике кресла.- Остается сущий пустяк, и всем сразу станет легче. Для кого, по чьей просьбе вы покупали 26 декабря сего года в магазине «Рабочая одежда» в районе «Мневники» восемь пар валенок 44 размера? -   И резко, почти до крика повысив голос: - Темной шерсти, плотные такие, молча, немым прикинувшись! Для кого? По чьей просьбе?

Фогель побагровел, давление, видно, подскочило мгновенно и заоблачно. Рука под ладонью Тополянского дернулась, но следователь прижал ее посильней к подлокотнику. Глаза подозреваемого округлились, рот приоткрылся, и из него исторгся звук, имитировать который не смог бы и лучший пародист российской эстрады. Хрип-стон- храп- вой- взвизг…

- Какие валенки? - после короткой паузы Фогель все же сумел выдавить из себя этот вопрос относительно членораздельно. И даже еще одну: - Вы с ума.. вы… вы охренели!..     

- Молча-ать! – заревел следователь, прибегая к редкой для него методике жесткого прессинга. – Продавец тебя узнал, мерзавец! Хватит Ваньку валять! Кто велел купить валенки!!! Кто обрезал!?

Тополянский старался придать своим интонациям максимум уверенности, злобы и остервенения, что не мешало ему контролировать зрачки Фогеля, его физическое и психологическое состояние. Следователь нашел даже повод отметить про себя: требование признаться «кто обрезал?» в отношении иудея прозвучало не без анекдотической двусмысленности.

Однако наблюдение за реакцией подозреваемого вовсе не убеждало, что преступник разоблачен. Ефим Романович был столь искренне, неподдельно, непоказно обескуражен и потрясен – то ли гестаповскими воплями следователя, то ли самим вопросом, - что «момент истины», на который они с Вадиком так рассчитывали, оборачивался «моментом провала».

«Он или гениальный актер, или его оболгали», - промелькнуло у Тополянского, но он заставил себя отбросить это досаднейшее предположение, из последних сил цепляясь за свидетельское опознание.

- А с продавцом устроим очную ставку, посмотрим, как вы тогда запоете…

Он решил рискнуть. В конце концов, если конспиративную квартиру все же отследили, стрелять в них вряд ли будут, а держать Фогеля дальше взаперти, не имея материала для продвижения следствия, просто глупо. Это даже не программа защиты свидетеля – ведь его давно бы убрали, будь на то воля организаторов операции. Скорее - попытка сохранить то единственное звено в загадочной, фантасмагорической цепочке убийств, которое почему-то болтается в воздухе.

Фогель обмяк, взор стал отсутствующим, полубезумным. Видимо, шок был вызван еще и потерей последних людей, к которым он начал было испытывать доверие.

Тополянский решил, что надо дать человеку оклематься. Вадик принес воды, бубнил какую-то галиматью тоном заботливой сиделки у постели умирающего. Выждали минут тридцать (знали бы, чего они будут стоить!). Фогель молча сидел, уронив голову почти до колен. Из него словно выкачали кровь и кислород. Выглядел абсолютно безвольным, утратившим способность двигаться и говорить. Вадик аккуратно поднял Ефима Романовича, подхватив сзади, набросил ему на плечи плащ, надел шляпу и потащил размякшее тело к дверям. Путь их лежал в район Красной Пресни, в Столярный переулок, где в квартире 12 под бдительным оком оперативного сотрудника Бурдейного, дежурившего на лестничной площадке этажом выше, должен был находиться неотлучно их бесценный свидетель Прижогин.

Ехали часа полтора, со всеми предосторожностями. И, конечно, не могли предположить, что гражданин Прижогин в этот момент гостей к себе не ждал. Он уже принял гостей час назад – незваных, внезапных и последних в своей суетной и безалаберной жизни. И не могли они знать, что бдительное око оперативника Стаса Бурдейного погасло мгновенно и навеки, как только пуля из пистолета с глушителем пронзила глазное яблоко и, пройдя через затылок, зарылась в край стены возле оконного проема. Не знал об этом и второй сотрудник Торопов, подпиравший спиной в ста метрах от подъезда бетонный столб линии электропередач. Он полулежал на асфальте там же, где стоял, в позе пьяного или наколовшегося гражданина.

Крохотную ранку на предплечье, нанесенную острым предметом, обнаружили только через два дня на секционном столе патологоанатома.

Похожие публикации

535_702.jpg

OT.jpg