Радио "Стори FM"
Лев Рубинштейн: Необычайные приключения дресс-кода

Лев Рубинштейн: Необычайные приключения дресс-кода

Это явление существовало более или менее всегда. И в разные времена обозначало нечто вроде пропуска в ту или иную социальную, культурную, сословную, классовую, возрастную, - и так далее – среду.

Это социально-культурное явление нашло свое устойчивое воплощение в популярной фольклорной формуле «Встречать по одежке».

На волне неофитского клубно-гламурного бума 90-х и нулевых годов оно получило англизированное имя «Дресс-код».

Понятно, что клуб на то и клуб, чтобы служить пространством соблюдения той или иной конвенции, чтобы привлекать «своих» и по возможности отсекать «чужих» - что бы и то, и другое ни значило.

Клуб на то и клуб, чтобы в одном тебе были всегда рады, в другой ты бы стремился войти, да только что-то никак не пускают, а к третьему ты и сам даже и близко бы не подошел. В широком смысле - вся общественная и культурная жизнь - это и есть совокупность и сложное взаимодействие разного типа и толка клубов. И чем их больше и в чем большей степени они отличны друг от друга, тем устойчивей общественный организм.

И внутри каждого из них, конечно же, существует система взаимопонятных поведенческих кодов, самым поверхностным и самым, соответственно, заметным из которых служит внешний вид, манера одеваться, обуваться и стричься-бриться.

Для человека нерелигиозного, светского одним из таких влиятельных, но, в общем, чужих клубов являются культовые учреждения, а потому человек культурно вменяемый и не склоненный к безбрежному эпатажу ни за что не войдет в православный храм в шапке, в синагогу без шапки, а в мечеть - в ботинках.

Именно этот клуб, один из наиболее влиятельных и многочисленных российских клубов, то есть учреждение, сокращенно именуемое РПЦ, я упомянул здесь, вспомнив, что сколько-то лет тому назад о «дресс-коде» заговорил вдруг покойный протоирей Всеволод Чаплин, один из самых, пожалуй, эксцентричных и вообще заметных членов этого клуба.

Он, помню, высказался как-то о необходимости тотального соблюдения этого самого «дресс-кода», при этом имея в виду не внутриклубные, - что было бы вполне естественно, - а, так сказать, общенациональные масштабы.

«Интересное кино!» - подумал я тогда. Так же, впрочем, думаю я и теперь.

Кстати, о кино. Некий однофамилец отца Всеволода, - не такой, конечно, прославленный, как он, но все же, - в свое время создал образ человека, который не прошел бы дресс-код ни в одном из клубов. Главная прелесть, неисчерпаемое обаяние и, если угодно, величие этого гениального образа состояли в числе прочего еще и в том, что он в абсолютно любом обществе выглядел как человек вызывающе штатский среди застегнутых на все пуговицы военных.

Можно, конечно, сказать, что в этом приеме не было ничего принципиально нового, что прототипом этого образа служил старинный образ коверного, резко выделявшегося среди выстроенных в шеренгу одинаковых с виду униформистов. Это вроде бы и так, но клоун тоже никогда не выходил за пределы клоунского клуба, не нарушал своего «дресс-кода».

А персонаж Чарли Чаплина стал, причем для многих поколений, апофеозом внеклубности, невстроенности ни в какую систему, а потому и всеохватной человечности.

Слово «дресс-код», как мы сказали в начале, относительно недавнее. А вот отеческая забота партии и государства не только о «моральном», но и о «внешнем» облике вверенного им народонаселения - явление, имеющее прямо скажем, почтенную историю.

О! Я очень хорошо помню своры комсомольцев-хунвейбинов, называемых «народной дружиной», плотоядно высматривающих на улицах, в метро, на танц-площадках узкобрючников, черночулочниц, миниюбочниц, шортоносцев. Несчастных нарушителей социалистической морали и марксистско-ленинской эстетики затаскивали в «опорные пункты», распарывали им штаны, насильно стригли волосы, писали на них «телеги» по месту учебы или работы. Это был настоящий «дресс-код», неформальный, с огоньком, с не угасшим еще к тем временам праведным классовым чувством.

Но как причудлива наша история! Ведь те же самые комсомольские «дресс-кодировщики» устраивали поистине бесовские кошачьи концерты около церквей, в буквальном смысле не давая прохода тем, кто в предпасхальную ночь шли в церковь на крестный ход.

К семидесятым годам, годам моей юности, героическая пора всесоюзного дресс-кодирования как-то все же пошла на убыль. Всерьез прессовали только отъявленных панков с ирокезами и хиппарей с их «хайрами» и «ксивниками».

Я к движению хиппи никогда вплотную не примыкал, хотя с некоторыми из них и водил знакомство.

Но кудри до плеч все же носил. Ну, и борода само собой. И, конечно же, веревочная сумка через плечо. Ну, и ужасно узкие джинсы, не слишком умело пошитые другом-художником из плащевки цвета хаки. Ну, и еще мою шею обматывал ядовито желтого цвета шарф из парашютного шелка.

«Ну и что?» - спросит молодой человек из нынешних времен.

«Ну и то!» - грубовато отвечу я ему из времен своей юности, не умея дать разумный ответ на этот его вполне разумный вопрос.

Впрочем, если совсем коротко, то ответ может быть приблизительно таким.

В тоталитарном государстве и, соответственно, обществе по-другому быть и не может. Регламент и унификация всех возможных сфер не только общественной, но и частной жизни - одно из непременных условий его существования.

И в процесс той «дресс-кодировки» втягивались самые разные слои населения в лице некоторых особенно активных своих представителей, искренне не видящих ничего удивительного в том, чтобы давать непрошенные советы или делать замечания совсем не знакомым людям, особенно молодым.

Однажды в метро ко мне подсел пьяноватый гражданин и со всем возможным добродушием задушевно сказал: «Ну, что ты, парень, ходишь, как поп какой-то! Ты ж не поп, не монах! Постригись, будешь хоть на человека похож».

Тогда все подобные реакции и высказывания, а иногда и проявления вполне отчетливой агрессии воспринимались лишь как лишнее подтверждение собственной правоты. И такой «дресс-код» служил, конечно же, билетом. Билетом в тот клуб, где тебе было светло, тепло и уютно, где тебя узнавали и приветливо махали рукой, приглашая за свой стол, и, - что самое главное, - где тебе было если не всё, то самое главное хорошо понятно.

Совпадение это было или нет, я не знаю – думаю, что все же совпадение. Но именно в один из тех дней середины 90-х, когда я впервые услышал слово «дресс-код», я зачем-то пошел в парикмахерскую и постригся радикально коротко, оставив в прошлой жизни свои, еще вчера казавшиеся мне совершенно неприкосновенными кудри до плеч.

С тех пор я всегда стригусь исключительно коротко. А вот стал ли я наконец-то похож на человека, я не знаю, не мне об этом судить. 

фото: личный архив автора

Похожие публикации

  • Лев Рубинштейн: Как пережить искусство
    Лев Рубинштейн: Как пережить искусство
    Всю прошедшую холодную и тревожную весну мы прожили с тоскливой надеждой, с постоянно маячащим перед глазами проклятым вопросом: «Лето-то будет в этом году?»
  • Лев Рубинштейн: Отопительный сезон
    Лев Рубинштейн: Отопительный сезон
    «Только вы можете резко обернуться на возглас «Николай Иванович!» - весело смеясь, сказала мне моя наблюдательная и насмешливая спутница, вместе с которой мы шли однажды по очень людной Тверской, где я действительно почему-то с готовностью оглянулся, услышав чей-то голос, окликнувший какого-то неведомого мне Николая Ивановича. Потом, впрочем, отсмеявшись, она деликатно поинтересовалась: «Вы не обиделись, надеюсь?»
  • Лев Рубинштейн: «Модно то, что я ношу»
    Лев Рубинштейн: «Модно то, что я ношу»
    Почему я вдруг задумался о таком вроде бы мало актуальном в наши дни предмете, когда всем в наши дни явно, казалось бы, «не до этого»?
art-partner.jpg

bezprid.jpg