Радио "Стори FM"
Лев Рубинштейн: И то хлеб

Лев Рубинштейн: И то хлеб

Бывают слова, чьи непосредственные словарные значения часто заслоняются значениями символическими. Бывают слова-символы, если и обозначающие нечто предметно конкретное, то явно не в первую и даже не во вторую очередь.

Одним из таких слов в течение многих лет и даже столетий было слово «хлеб». В буквальном смысле это слово, конечно, тоже употреблялось. Особенно в те годы, когда хлеб становился едва ли не единственным пищевым продуктом, когда он выдавался по карточкам, когда он становился – сразу же после воздуха и воды - предметом самой первой необходимости.

Мое поколение, кажется, было первым, для которого сакральность хлеба приобрела ретроспективный характер. Но тот, выстраданный поколениями «хлеб» еще долгие годы витал в пропагандистско- семиотическом воздухе. Во всех столовых, закусочных и пельменных висели плакаты с неуклюжими текстами, иногда квази-стихотворными, иногда явно самодеятельными, («У нас порядок, как и всюду – покушал, убери посуду»), а иногда и лапидарно-прозаическими («Хлеб – наше богатство»).

Эти плакаты стали объектами народного пародирования и – в некоторых случаях – фольклористического коллекционирования.

«Хлеб» не как хлеб, а как символ самой жизни сохранился только в устойчивой, намертво вмерзшей в язык идиоматике – «Она зарабатывает себе на хлеб переводами с французского» или «Не отнимай у меня хлеб», или «Они не зря едят свой хлеб», или «Нашел себе хлебное место».

Так это было, повторяю, для моего и для всех последующих поколений. Но для тех, кто постарше, мотив «хлеба», а позже звонкое эхо этого мощного мотива звучали с острой болезненной актуальностью на протяжении практически всей нашей последующей жизни.

Я хорошо помню, как в один из дней пятьдесят шестого года мы с другом детства Смирновым нашли в углу двора засохшую буханку черного хлеба и принялись радостно и шумно гонять ее ногами по двору. Сам по себе этот эпизод я мог бы в памяти и не сохранить, если бы за этим веселым занятием нас не застукала мать Смирнова, пережившая Ленинградскую блокаду, и если бы я не оказался невольным свидетелем, а потом, прямо скажем, и объектом незамедлительно последовавших за этим воспитательных мероприятий.

И я хорошо помню, как мой старший брат, которому было три с половиной года, когда началась война, и который вместе с мамой пережил все прелести эвакуации, холодно-голодных теплушек, хлебных карточек и осклизлой мороженой картошки, как его все годы, сколько я помню, сопровождала привычка после еды сгребать со скатерти хлебные крошки в ладонь и отправлять их в рот. Делалось это абсолютно механически, сам он этого не замечал и страшно удивлялся, когда ему об этом напоминали. Зато я это хорошо запомнил, как я хорошо запоминал все, что касалось старшего и бесконечно почитаемого мною брата и его привычек, которые я в определенном возрасте жадно и страстно старался перенимать.

Мое поколение было первым поколением в СССР, не знавшим голода. Голода в буквальном смысле слова.

Голода не было, это точно. И слово «хлеб» вот уже многие годы означает всего лишь хлеб и произносится без душевного надрыва и без заглавной первой буквы.

Да, «Хлеб» превратился в просто хлеб. Но нет, не просто – его ирективная обязательсть долгие годы считалась непоколебимой. «Что за еда без хлеба», - строго говорила мама. «Ты все-таки ешь хлеб с сыром, а не сыр с хлебом», - говорили взрослые своим детям. Не от жадности, нет. Скорее по традиции, в основе которой лежало представление о хлебе как о главном начальнике, которому необходимо всегда уступать дорогу.

Но это была уже инерция.

Мои детские годы вспоминаются мною как изобильные. Что и понятно: я, будучи ребенком, к тому же младшим в семье, не стоял в очередях…

Хотя вру! Стоял! И я не забуду тех детских многочасовых очередей за мукой в середине 50-х, куда мама ставила меня и велела стоять и никуда не отходить, пока сама она бегала занимать другую очередь за чем-нибудь еще. Помню. Но помню не очень ярко, потому что память, особенно детская, предпочитает сохранять лишь радостные и веселые картинки.

Но, - повторю еще раз,- голода мое поколение счастливо избежало. Мое поколение росло и развивалось под властью – не голода, нет, но его прямого, хотя и несравненного более гуманного потомка.

Имя этого потомка – дефицит.

Общество постепенно стало воспринимать его как нечто, вроде языческого божества, которому приносились жертвы в виде стояния в очередях, общений со спекулянтами и фарцовщиками и поисков полезных приятельств с мясником или заведующим книжным магазином.

Это божество безраздельно царило в годы моей юности, то есть в годы так называемого «зрелого социализма» , позже названные «застойными».

Плановая экономика, надрывавшаяся под спудом тяжеловесных неповоротливых доктрин и вооруженная «подлинно научным мировоззрением», голосом задерганной буфетчицы из привокзальной пельменной визгливо орала людям, проводившим пол-жизни в самых разнообразных очередях: «Вас много, я одна! На вас всех не напасешься!»

Но и дефицита, как и плановой экономики, в нашей стране давно уже нет, и слава богу. То есть он есть, но это уже не товарный и не продовольственный дефицит - другой.

Сейчас можно говорить о дефиците человеческого достоинства, о дефиците свободы самовыражения, о дефиците профессиональной или гражданской солидарности, о дефиците совести. О том дефиците, который грозит обернуться голодом, о дефиците, который испытывают на себе или хотя бы замечают его, увы, не очень многие. Немногие, да. Но, как говорилось когда-то, «и то хлеб».

 

Похожие публикации

  • Лев Рубинштейн: Танцевать, разумеется!
    Лев Рубинштейн: Танцевать, разумеется!
    Контекст – великая вещь. Исторический контекст – в том числе. Эти общеизвестные вещи я говорю лишь потому, что ведь надо же с чего-нибудь начать. И надо же хоть как-то объяснить, хотя бы самому себе, почему мне вдруг захотелось именно теперь написать именно об этом
  • Лев Рубинштейн: Семьдесят два слова
    Лев Рубинштейн: Семьдесят два слова
    Я живу, как я с необычайным изумлением выясняю, - и всякий раз как бы заново, - уже довольно долго. По крайней мере настолько долго, что я помню события и вещи, которые для новых поколений давно обрели музейный статус, настолько долго, что время от времени мне приходится реагировать на вопросы типа того, где я был и что я делал во время войны
  • Лев Рубинштейн: Признание в любви
    Лев Рубинштейн: Признание в любви
    Едва ли я один заметил, что дни поздней осени, как и то, что идет следом, то есть то самое, что даже не хочется называть по имени, чтобы не торопить неизбежное, приходят всегда неожиданно, приходят всегда навсегда, приходят, чтобы не уходить уже никогда
535x702shelk.jpg

2.jpg
snova53x535.jpg