Радио "Стори FM"
Денис Драгунский: Пишите быстрее

Денис Драгунский: Пишите быстрее

Автор – Диляра Тасбулатова

Денис Драгунский - известный писатель, при этом очень плодовитый: «Болдинская осень» у него не прекращается и летом, и зимой, и весной. Непонятно, как это возможно чисто технически, тем более что романы у него разножанровые. Новая книга Драгунского «Богач и его актер» чем-то похожа на сценарий, тем более что главный герой – актер.

Денис Драгунский

Денис Викторович, ваш новый роман написан так выпукло, так «кинематографически», что это уже похоже на сценарий – причем, сериала. Но сериала культурного, английского, например. У нас проще пишут – ну, сами знаете…

- Ой, не рвите мне сердце. Мне все друзья хором говорят, что вот, мол, поставить бы такое – вот это было бы да… А я им – ну и почему бы не поставить? Но они говорят, что у нас намеренно ставят ерунду какую-то, причем уверяют, что это специально делается.

Совершенно верно. И при этом все ноют, что нет сценариев, часто кидают клич: дайте хороший сценарий! А дашь, так они даже и читать не станут. Ну вот, прочитав ваш роман, я представила себе такой длинный, роскошный сериал – десять серий, скажем. Необязательно британский, хотя они умеют это лучше всех делать, можно, например, итальянский. Роман, я ж говорю, визуально написан.

- Ну я вообще так люблю писать, действием: подошел к двери, взялся за ручку, открыл дверь… Но если так писать, Пруст покажется спичечным коробком…

?!

- По объему, не пугайтесь. В смысле если описывать всё, все действия, тогда роман разрастется до ста томов, поэтому я иногда пропускаю действия.

Интересно, что Пруст, о котором уже даже неловко говорить в превосходных степенях, и так всё понятно, писал как раз не кинематографично - Висконти поэтому страшно боялся за него браться. Но ладно, оставим в покое Пруста, у нас же интервью про вас, а не про Пруста. Так вот, что я хочу спросить: как думаете, повлияло кино на литературу?

- Разумеется. Литература стала более сжатой. Писать, как писал Тургенев, Толстой или даже Достоевский, в ХХ веке стало просто невозможно: ведь кино это 60 минут или 120, значит, это 60, 120 или даже пусть 200 страниц. И так и хочется сказать, скажем, тому же Тургеневу – ну давайте, ну начинайте, ну действуйте уже! Пишите быстрее! Потому что литература стала действительно более действенной. Но, с другой стороны, обратное влияние заметнее: литература все-таки больше повлияла на кино, чем кино на литературу. Хорошая литература, я имею в виду. Повлияла в любом смысле – композиции, смены точек зрения, вещности – фактурности то бишь.

Зато кино «реабилитировало физическую реальность», как говорил один умный немец, Кракауэр. То есть создало образ видимый. А не «мыслеобраз», как в литературе.

- Не спорю.

«Монтаж» присутствует даже в «Милом друге» Мопассана – когда Жорж Дюруа ждет девушку, которую украдет и женится на ее миллионах. Там городские часы бьют – удар, еще удар, и эти удары приближаются, как камера приближается или как звук, он тоже ведь в кино монтируется...

- Ну вы знаете, это даже в «Илиаде» есть: копье летит, а потом втыкается. А знаменитый пассаж из «Полтавы»? Глаза сверкают, лик ужасен, движенья быстры, он прекрасен – все время как будто камера то его приближает, то отдаляет. На самом деле в литературе таких вот композиционных переходов, «планов» сколько хочешь, с общего на крупный, на деталь, а потом - панорама - на пейзаж, потом – обратно на крупный. Литература вся на этом строится, на чередовании таких планов. В конце концов даже диалоги Платона - это в своем роде голливудская восьмерка.

Ой, смешно. Поясню сейчас читателям, не все знают, что такое восьмерка – чередование крупных планов собеседников. Но это очень остроумно – может, статью об этом напишете? Будете теоретиком кино ко всему прочему.

- Ой, нет, Вы лучше это в интервью вставьте.

Окей. Так, идем дальше. Вы когда роман писали, визуально его представляли? Некоторые не представляют – они следят за пластикой слова. А кто-то, мне кажется, и вы тоже – видят свой роман внутренним взором. Ну, как это видят сценаристы, как правило – будущий фильм они видят.

- Ну да, я видел. Когда начал писать, эти картины так и стояли перед моим внутренним взором. Весь этот огромный зал посередине старого отеля, эти номера старинные… Тем более, что я в этом отеле бывал. Жил там недолго.

 

Опять хочу в Париж

Это какая страна?

- В целом – Скандинавия. Может, Швеция, может, Дания.

Обобщенная Северная Европа? Есть такое мнение, что русские могут свободно войти в любое другое национальное «тело», представить себя и тем, и другим, и третьим – французом, шведом, датчанином. Недаром так хвалят нашего Шерлока Холмса. Они, европейцы то есть, не могут, все их фильмы о русских – липа. Хорошо это или плохо, другой вопрос: иные говорят, что плохо, свидетельствуя о текучести и неопределенности русского характера.

- Я вот что думаю – ну, например, показал бы я свой роман шведу, скажем. И он бы мог сказать мне: ты что, вообще охренел? Где ты такое видел? И стал бы тыкать пальцем – вот, вот, вот! Но я хочу у вас спросить, как специалиста-кинокритика…

Можно и на «ты».

- Хорошо, хочу спросить у тебя: наш фильм «Рафферти» - как он был американцами воспринят?

С иронией, конечно. Думаю, как фейк восприняли.

- Как грубый фейк, типа Шварценеггера в роли советского мента, или все-таки, как Зощенко писал, «в меру скромного таланта честно попытался отобразить»?

Думаю, все-таки не грубый, но… Олег Борисов, конечно, великий актер, но он не американец – повадка иная, антропология, манеры, всё другое. Но, с другой-то стороны, внутри Европы эти ментальные сдвиги возможны: итальянец Висконти снял же немецкую трилогию, и ничего.

- А поляк Вайда - «Дантона». А Форман о Моцарте. А мы чем хуже?

Ой, ну мы не хуже, нет, совсем не хуже… Ну просто сложно проникнуть в чужую культуру… У меня после месяца пребывания в Америке к физиономии прилипает такая дежурная сладкая улыбка, челюсть даже побаливает, ха-ха. И это хорошо, я становлюсь любезнее, нет причины хамнуть в ответ. Хуже или лучше, черт его знает, но… Мы завидуем им, конечно, мне так кажется. Больше, думаю, их бытовой культуре, цивилизованности.

- Да, конечно, мы завидуем их культуре, что есть, то есть… Когда я приезжаю в Милан, допустим, и в Миланском соборе вижу список всех его настоятелей, начиная от какого-то первого монаха, а при этом знаменитый святой Амвросий Медиоланский, которого одинаково почитают и католики, и православные – там вообще на восьмом месте среди настоятелей стоит, как будто в очереди… Представляешь, что я испытываю? Какова традиция, а? И список кончается кардиналом, который сегодня там настоятель.

Обалдеть. Всех помнят. И сколько их там?

- Да, наверно, 120 или больше даже, и все они, соответственно, на этой доске перечислены. Но когда я вхожу в какой-нибудь русский храм, даже очень древний - ничего подобного я не вижу.

Завидки берут.

- Мне действительно завидно, что у нас с исторической памятью какая-то хрень, мы совершенно не помним каких-то, казалось бы, даже простых вещей. Я вот совсем не уверен, что у нас список настоятелей Успенского собора в Кремле был написан на какой-то дощечке…. Да, бывают такие чувства - культурной зависти.

В основном, наверно, к Италии?

- Да. В которой сосредоточено 90 процентов культурного наследия всей Европы.

Это у вас, культурного человека, зависть к списку настоятелей Миланского собора. А я вот люблю там пирожное «Форнарина» - сидишь рано утром, часов так в семь утра, в Венеции, и мимо несут лотки с этой «Форнариной». Ну и выпросишь себе, вместо круассана, прямо с лотка, денежку потом отнесешь на кассу. Как говорил Юрский в фильме «Любовь и голуби» - культура, ептить!

- Хе-хе. Так и есть - на самом деле это зависть к тому, что там просто удобно жить. Попросту говоря. Ну и к правовой институциональной системе, к уровню жизни, к вежливости на улице, - к этому всему. Но… в этой нашей завистливой любви к Европе, как ни смешно звучит, занимает главенствующее место комфорт.

Вот я и говорю. Никто не толкается, скидки в магазинах тряпья, даже на мой размер кое-что есть.

- Да ладно тебе. Но вот что забавно-то. Было время, когда нетто-коэффициент миграции был позитивный для России. То есть их к нам – приезжало больше, чем нас к ним. Когда в конце XVIII - начале XIX века к нам ехали французы и швейцарцы – да кто только к нам не ехал. Потому что в России было удобнее жить, давали поместье, земли – и, между прочим, не дворянам. В общем, в России тогда, как сейчас бы выразились, была очень благоприятная бизнес-среда - для часовщиков, портных, парикмахеров, гувернеров. Дальние предки моей жены Ольги - немцы, которые в 1805 году бежали в Россию из Баден-Вюртемберга, спасаясь от Наполеона.

Это как?

- Да вот так. Они знали, что Наполеон будет призывать парней в армию, а у них в семье было пятеро ребят. И они подумали - ну ни фига себе, зачем ребят-то губить ради какого-то там Наполеона? Так вот, они обратились в российское консульство, им там сказали, что, мол, да ради бога, пожалуйста, велкам. Под Петербург причем, не куда-нибудь в глушь. Ну и дали им земли, огороды – свои, собственные. А это ведь были простые люди, огородники. То есть было время, когда Россия тоже была привлекательна. Давно это было, правда, слишком давно…

 

Россия vs Европа

Мы углубились.

- Да, вернусь к себе. Хочу вот что сказать – когда я писал эту книжку, меня спрашивали, почему это всё происходит в Европе? Почему, грубо говоря, в Скандинавии, а не в России? Ну, и я отвечаю - во-первых, эта история чисто европейская, и описанная мною ситуация никак не может произойти в нашей стране. Может быть, с годами она бы и могла произойти, но… Видишь ли, у нас в стране нет такого предпринимателя с пятью поколениями богачей в анамнезе, просто нет в природе такого. Который бы построил роскошный отель, куда он может пригласить хоть Рокфеллера - чтобы он сыграл сам себя, в фильме, задуманном этим богачом. Ведь человек этот так богат и респектабелен, что и Рокфеллер, если тот попросит, к нему приедет. Или, скажем, какой-нибудь Яша Хейфец, или тот же Бергман. А тут разве что Элтон Джон, если ему заплатить как следует.

Элтон Джон ездит – смотря какова цена вопроса.

- Тем не менее таких, кто был бы встроен в европейскую элиту, не только финансовую, но и художественную, у нас нет. Потому-то и случиться того, что у меня в романе описано, здесь не могло бы в принципе. Но я пишу про Европу, потому что тоже чувствую себя человеком Европы и не хочу себя отделять от этого пространства.

У нас ее либо ненавидят, завидуя при этом и будто заклиная, что у нас типа особый путь, либо, пардон, настолько преклоняются, что порой тошнит. Что-то в этом есть лакейское – в обоих случаях.

- Вот и мне не хочется писать, что это, мол, наши русские дела, наши российские-советские, а вот эти ваши, и идите вы куда подальше. Предыдущий мой роман, «Дело принципа» - про австро-венгерскую девочку, и это тоже как бы европейский роман.

Это странное чувство. Не знаю, как объяснить – такое как бы спокойное чувство, без зависти, злости и такое …не знаю, как сказать… объединяющее? Нас с Европой? Сказал же Достоевский, что Россия - это Европа?

- Я в умственном состоянии европейца чувствую себя свободно. Я не притворяюсь – правда.

 

Подмигивания

Там у вас есть такой мотив – тяги сестры к брату. Связи их сексуальной. Этот мотив есть, между прочим, в фильме Висконти «Туманные звезды Большой Медведицы». И эта перверсия у него сделана так утонченно, что и мысли не возникает о «падении нравов».

- Я этого фильма не видел.

В плагиате не подозреваю – я имею в виду, что это такой распространенный психоаналитический мотив в культуре. Вообще в романе много таких мотивов – можно ли сказать, что ваша новая книга ко всему прочему, - такая оркестровка основных европейских психоаналитических мотивов?

- Отчасти да. Но основной смысл романа - и для меня это очень дорого - это даже не тот факт, что герой романа потерял себя. Мне было важно описать такую, знаете, обыденность страха, когда человек все время чего-то боится. Я потому так тщательно описал, как он вечно стесняется что-то спросить, попросить, всего опасается, а когда ему наконец предлагают, он ломается, отказывается, боится, как бы чего не вышло. Боялся попроситься в хорошую труппу, боялся устроиться в театральную школу профессором, хотя имел на это полное право. Человек, которому постоянно неловко. Один из тех, обиженных жизнью, кто считает, что им все должны – оценить, поклониться, предложить и долго уговаривать…

Но в конце концов так и получилось?

- Да, когда в один прекрасный день кто-то вроде Висконти или Росселлини, а может, и, Феллини (я на него сильнее всего намекаю) приезжает в его провинциальный театр с лестным предложением, и он, согласившись, теперь думает, что отныне всё будет само падать ему в руки. Но, конечно, ничего само не падает, и он снова чувствует себя обиженным, обделенным. То есть это книга о лузере, которому один раз повезло. И эта сцена, где он ходит голодный, а эти богачи едят, сидя за роскошно накрытым столом, где ему не хватает даже на дешевый китайский ресторан - это такое как бы подмигивание Гамсуну.

Там у вас много подмигиваний. Главный герой намекает на Макса фон Зюдова?

- И на Дирка Богарда тоже. Это такой гибрид Зюдова и Богарда. Поскольку Богард играл Ашенбаха в «Смерти в Венеции» у Висконти...

А Зюдов у Бергмана, понятно… Можно ли сказать, что это в каком-то смысле итоговый европейский роман - со всеми его мотивами?

- Ну это пусть критики говорят, я такого не говорил. И не мог бы сказать. Это было бы наглостью с моей стороны. Но в каком-то смысле ты права: можно сказать, что этот роман в чем-то, как пишет одна критикесса, подытоживает золотой век европейского кино, и, наверное, тем самым – европейского психологического романа. Потому что сейчас пошло что-то не то, либо садистические описания, либо еще хуже – такие «теплые» романы, которые я терпеть не могу.

Мне кажется, что вы в этом романе удачно избежали так называемой литературщины, и написали выпукло, кинематографично. Он поэтому чем-то похож на литературный сценарий – «киноповесть», как раньше говорили.

- Теперь скажи честно – тебе самой понравилось?

У меня один принцип – интересно или не интересно. Вашу книгу было читать интересно, увлекательно. Хотя Пушкин и говорил – если вам скучно, может, это и есть настоящее произведение искусства, это не всегда так. Я в принципе с огромным трудом читаю современную русскую прозу, потому что она в большинстве своем филологична – сделано профессионально, но… Скучно. Так что я вас поздравляю с выходом книги – это какой-то новый шаг, где есть, как молодежь выражается, «движуха», а не рассуждизмы и «описания природы», хе-хе. При этом за чисто «сериальной» драматургией, в хорошем смысле сериальной, за неожиданными сюжетными поворотами настоящие проблемы – как мы уже говорили, общеевропейские.

фото: Анна Артемьева, личный архив Д. Драгунского

Похожие публикации

  • Блиц Дениса Драгунского: падающего подтолкни?
    Блиц Дениса Драгунского: падающего подтолкни?
    Денис Драгунский – писатель, а «по совместительству» эрудит и интеллектуал, который помимо своего основного ремесла, писательства, ведет один из лучших блогов в Фейсбуке, умея задеть не то чтобы «болевую точку», не только то, что сейчас на острие, что обсуждается, а то, с чем наша жизнь связана вроде как косвенно. Это и интересно.Редакция STORY придумала такой ход: время от времени задавать Драгунскому несколько вопросов, и «животрепещущих», и на вечные темы
  • Обалдуи-родители
    Обалдуи-родители

    Бывают такие приёмные папы, которые становятся единственно родными. Слова «падчерица» и «отчим» в этом случае просто невозможно произнести. Таким был Зиновий Гердт для своей дочери Екатерины, Михаил Ромм для Наташи Кузьминой. Для Елизаветы Кюблер таким единственным отцом стал Игорь Нефёдов, второй муж её мамы, актрисы Елены Казариновой. И пусть это счастье продлилось недолго, его уже не забыть


  • Рыжий клоун
    Рыжий клоун
    Детские книги, как и сказки, – это такая замечательная форма сказать во всю силу, во весь голос то, что думаешь, но в реальной жизни боишься, слишком больно. А как пользовался этим тайным приёмом Виктор Драгунский, автор «Денискиных рассказов» и многих других замечательных детских книг? Об отце вспоминает Ксения Драгунская

bezprid.jpg