Радио "Стори FM"
"Если люблю, то сильно"

"Если люблю, то сильно"

Автор: Ирина Кравченко

По фотографиям вроде бы Пётр Мамонов – худой и «вьющийся», а вживую оказывается большим, основательным. Голова философа, руки с крепкими запястьями, плотничьи. Разговаривает хорошо поставленным голосом, словно диктор советского телевидения или проповедник, но сквозь весомость речи дышит нежность к другим. Фотографии, наверное, старые, 
а он – новый? Или прежний, самый настоящий?

Я серый голубь.

Я самый плохой, я хуже тебя.

Я самый ненужный, я гадость, я дрянь.

Зато я умею летать!

Пётр Мамонов. 
«Серый голубь». Конец 80-х годов

– В сорок пять лет я почувствовал, что жить мне незачем. У меня была прекрасная работа, слава была, деньги, жена, дети. Но я не понимал, зачем живу, зачем утром вставать. Кайфы все попробовал, ничего в них не нашёл: там только заглушка. Я всё-таки умный человек, воспитанный в хорошей семье, поэтому стал думать: ну как, как?

А чего там? Вот он, православный храм, вот тексты молитв. Дай-ка посмотрю, чего в них. Открыл – ба-бах! – одно место: притча о блудном сыне. Как он вернулся в свой дом, обнял отца, а тот ему всё простил, и перстень на руку, и заколол тельца. Думаю, блин, вот я такой же козёл! Пойду к Отцу, упаду перед Ним на колени.

Пробило меня сильно. Стыдно стало: ничего для других, всё себе, себе, себе… 

Это путь художника, пережившего духовный переворот, – от Льва Толстого, который с некоторых пор невзлюбил свой роман «Анна Каренина», написанный будто в прошлой жизни, до российских актёров кино, обратившихся к вере и не любящих говорить о том, что они делали в творчестве прежде. Значит, ваш рок-н-ролл – это было не то?

– Не то, я свои песни тех лет не включаю сегодня в альбомы. Да, талантливо, гротескно, привлекательно в художественном смысле, но… Дух творит себе форму. Какие могли быть формы без духа? Безобразные. Акт овеществления безобразия, которым был я на тот момент: кайф, тусовки, драки… Творчество должно служить чему-то, необходим прорыв в свет. Сейчас я пытаюсь, в большей или меньшей степени, чтобы был хоть небольшой, а прорыв – через тексты моего любимого святого Исаака Сирина, которые у меня звучат в спектаклях, через песни, через эту мою жизнь нынешнюю.

Жить вам стало легче?

– Делать трудно, но всё ясно. Исаак Сирин говорит: «И когда ум станет в области познания истины, тогда не имеет нужды в вопросах». Вопросы ушли: зачем я живу? как к этому человеку относиться? к детям? к своей работе? к церкви? к жизни? к войне? к болезни?

Как вы относитесь к войне?

– Слава тебе, Господи.

Принимать?

– Только так. Слава Богу, за всё. Я могу менять себя. Окружающий мир мне неподвластен, надо об этом забыть. Походы с лозунгами – надо об этом забыть. И трудиться над собственной душой. 

КАЙФУЙ ТАМ, ГДЕ БЕСКОНЕЧНОСТЬ!

А БЕСКОНЕЧНОСТЬ ЭТО ДУХ!

Вот и все дела.

Всё мусор мы с вами, 

если в нас не горит 

свечечка нашей души.

Вот её надо раздувать, лелеять, холить.

А ОСТАЛЬНОЕ ВСЁ МУСОР!

Всё! Как это ни странно... и здоровье,

жуткую вещь сейчас скажу – 

и родственники, и родители, и жёны – 

это всё ерунда!

Как же так?

А вот так.

Пётр Мамонов. 
«Вся жизнь – это путь к себе»


– …Вот много лет назад на ступеньки цирка, рядом с моим Большим Каретным переулком, всходил в десять часов утра Юрий Владимирович Никулин. Собиралась вся пьянь Цветного бульвара, в том числе и я, и он каждому давал работу: убрать там что-нибудь, подмести. Трёшничек, трёшничек, трёшничек из своего кармана… После этого только шёл к себе в цирк. Гениальный артист, гениальный человек. Одно его присутствие в мире этот мир меняло. Или клуб «Белый попугай», сидит Никулин, в кепоне, рыхлый старикан. А другие актёры изгаляются. Юрий Владимирович, бедный, слушал-слушал и говорит: «У меня вопрос есть один: что будет, если мужчине отрезать ноги и надеть на него юбку?» Молчание. «Колокольчик». Всё.

Часто, когда я сегодня слышу русскую речь, о чём базар, понять не могу. Сидят «головы» и «тур-тур-тур» – перетирают что-то умное. Николай Васильевич Гоголь, по воспоминаниям Анненского, как только такие умники собирались, плащ хватал и бегом! Псевдоумный разговор вели, ни о чём. Интеллигенция.

У вас папа инженером был, мама – переводчиком со скандинавских языков. А вы не интеллигенция?

– Ни в коем случае. Никогда себя к интеллигенции не причислял, я – рабочий класс. Я – рабочий. 

Интеллигенция усложняет то, на что можно взглянуть проще? 

– Познакомился я в 90-е годы с великим музыкальным продюсером и музыкантом Брайаном Ино, который выпустил на Западе мою пластинку. Спрашиваю: «Почему я понимаю всё, что ты говоришь, а что говорят другие англичане – нет?» Брайан смутился. Потом мне его жена объяснила: «Он в разговоре с тобой подбирает слова, выстраивает предложения, медленно произносит». Два месяца мы с ним работали, и всегда он так делал. Кто я такой? Из Москвы какой-то Петя приехал, что со мной носиться?.. 

Брайан позвал нас к себе в гости. «Я хочу представить вас моему отцу». Думаю, о, в замке живёт. Входим: комнатка простая, кресло-качалка, сидит папа, пледом накрытый. «Русские?» Из-под кресла бутылку джина – раз! – и по стаканам. «Давайте выпьем, и я с вами». Оказалось, он почтальон, достойный человек, уважаемый в своём кругу. Плед, качалочка – ходить уже не мог, – под креслом у него было что выпить.

Или шофёр Паша, который возит меня на спектакли. Я с ним езжу с удовольствием. Почему? А мы молчим. Но молчим без напряга. Спрошу: «Паш, чего там завтра с погодой?» Он: «Минус три». – «А, ну ладно». И опять часик молчим. У нас великолепные отношения. Если у меня что-то не так, не по себе, я, как человек активный, начинаю бу-бу-бу – стараюсь выровнять ситуацию… Это плохо. Помалкивать надо, помалкивать. Являть. Являть. 

Исаак Сирин что сказал? «Великая простота прекрасна». Вот Олег Иванович Янковский. Как хризантема у него был облик, как распускающийся цветок. Начались съёмки в фильме «Царь» с того, что мы там выпили слегка. Ну, они слегка, Павел Семёнович Лунгин и Олег Иванович, они сдержанные, а я выпил здорово. И как на Янковского понёс! На следующее утро встречаемся. «Олег, прости меня!» Он: «Ничего, ничего». Можно сказать «ничего-ничего», но тень останется, а тут вообще ничего. Несправедливая, незаслуженная обида – кто он, кто я? И ничего. «Петенька» – всегда так.

Хорошо там было. Перерыв, накрыли столик на улице, нам, «звёздам», отдельно. Сидим – я, Олег Иванович, Юрий Александрович Кузнецов, великий русский актёр, который играл в фильме «Царь» Малюту Скуратова. Кушаем. Говорю: «Юр, мне-то кусочек дали получше, побольше и первому». «Потому что все знают, – отвечает он, – что вы капризный и неприятный человек». Ха-ха-ха! Так мы общались. Переодеваемся после съёмки, а у моего царя облачение было килограммов тридцать, у Малюты поменьше, но тоже увесистое. Юрий Александрович снимает его с себя, надевает джинсы и водолазку, смотрит в зеркало и говорит: «Петь, какой-то я художник-прощелыга». Как в кальсонах. 

У нас с Юрой в «Острове», в одном из основных моментов – где его герой приходит к моему и мы сидим в каптёрке, – нам, когда снимали, смешинка в рот попала. Не можем текст произнести: раз – мимо, ещё раз – мимо, ещё, ещё… Павел Семёнович, добрейший человек, на нас аж прикрикнул: «Ну, вы, великие актёры!» И сцена вышла самой неясной, тонкость в ней есть, из-за того, что мы оба еле удерживались от смеха, говоря серьёзные слова. От этого волна такая!.. 

Во время работы над «Царём» я шёл каждое утро на съёмочную площадку и знал, что сейчас будет хорошо: Олега Ивановича увижу, Юрочку Кузнецова. Ничего особенного не надо было, просто увидеть. 

Нельзя быть неважным человеком и хорошим актёром, не получится. Не надо кого-то учить, лозунгами махать – надо являть. Мои отец и мать являли, у меня в семье все жертвенно любили друг друга. Любовь – обезоруживающая сила. Как пишет Антоний Сурожский, юноша должен источать огонь, а старец – свет, но надо быть огнём и быть светом. Олег Иванович излучал свет, мои родители излучали. А свет – это любовь, а любовь – это Бог. Всё в Боге заключено, что угодно Ему, то и притягивает людей. На самом деле, зло не так уж привлекательно, как добро. Кротость обладает сокрушительной силой. Кто такой кроткий? Не злой. Я его пьяный обругал, а он – да ладно, чего ты, бывает.

Олег Иванович всегда был покладистый. Что это? Приношение себя на алтарь всеобщего доброжелательного состояния на съёмках, хорошего настроения у всех. У него были свои проблемы. Нет-нет, всё отодвигал. Отодвинул раз, отодвинул два, отодвинул в жизни десять миллионов раз – и стал таким. Каким? Святым. А Юрий Владимирович Никулин? Вряд ли он в церковь ходил, а святой. Почему? Потому что всё – другим, ничего себе. Святость – это делать как надо, не как хочется, а как велено: не брать, но отдать, своё время, своё «хочу не хочу». Отдать себя. Кто такие угодники? Это те, кто угодил Богу. Те, о ком я говорю, угодили Ему. Там такая работа произведена!.. И вот это останется. Не останутся их роли – останется то, какими они были людьми: Юрий Владимирович, Олег Иванович… 


Я часто встаю на бугор

И устремляю свой взор

На вершины далёких гор

На полей молчаливый простор

И я не скрываю, и я не скрываю, и я не скрываю

Восторг!..

…Люблю я встречать рассвет

И видеть солнечный свет

Красивых люблю лебедей

И несмышлёных детей

И я не скрываю, и ты не скрываешь, 

и он не скрывает

Восторг!

Пётр Мамонов. «Восторг»


Янковский в «Царе» перевоплотился в человека святого, у вас тоже есть опыт подобной роли – отец Анатолий в «Острове». Как это даётся – показать такого персонажа?

– Надо думать, переживать, страдать, мучиться, отказываться, потом соглашаться. «Сыграли бы?» – «Сыграл бы!» Ишь ты! Это целая история. Всё равно что родить. «Вы бы родили?» – «Родила бы! Завтра!» Нет, надо мужичка искать хорошего, зачать как следует, не во грехе – в любви, потом вынашивать, это время не иметь гадости в душе, слушать музыку хорошую, читать книги хорошие, думать о высоком. Потом – страдания, боль, кровь.

В том же «Царе» у вас совершенно другая, противоположная и митрополиту Филиппу, и вашему отцу Анатолию роль. Как вы на неё согласились?

– Так же: и кровь, и боль, и всякое было.

 Ваш Иван Грозный там – кто?

– Невозможно сыграть русского царя. Это же непонятная, непостижимая для нас фигура, от одной брови которой армии двигались – такая власть в человеке, такие страсти. Бессмысленно играть исторических личностей. Кого я играл? Помните «Осенний марафон»? Хороший мужик, но идёт к любовнице, говорит жене, что всё бросит, и опять звонит той. Мой Иоанн Васильевич – то головы рубить, то на коленях по сорок дней стоять, потом снова головы рубить, потом на колени… Амплитуда страшная – от рубки голов до постов изнурительных. Но движения, как в том фильме, нет, замкнутый круг, понимаете? Ничего, по сути, не меняется, покаяния нет. Покаяние – это не исповедь, это изменение себя.

А без покаяния Бог тебя не может принять. Он бы рад, но не может принять тебя. Никакого Страшного суда не будет: свой суд мы творим всю жизнь. Какими умрём, такими и останемся. Если умрём в зависимостях, в обидах, это и будет нас мучить вечно. Так у пьяницы умершего: тела нет, а выпить хочется. И пить нечего, и лить некуда – вот он огонь. Страсти, не изжитые за эту жизнь. Для того Господь на землю и пришёл – чтобы освободить нас от греха. Чтобы дать нам путь, единственный, без ответвлений. «Путь, проложенный страдальческими стопами святых», как Исаак Сирин пишет.

Оля меня вчера спрашивает по поводу нашей с вами встречи: «Ну что?» Первое, конечно: а, какие разговоры! Потом ещё и не выспался: в три часа лёг, в шесть встали, чтобы в поликлинику ехать… И тут же мысль: а Господь? А Он что мне скажет? Поэтому я, такой-сякой, немазаный, должен встретиться с вами, поговорить, рассказать всё по-честному. Человеку хорошо – и мне хорошо. Ко мне чуточку, капельку сойдёт Дух Святой, если я отдам своё. А как я сегодня вечером лягу спать, если бы вам отказал? Причём отказал бы по объективнейшим причинам. Но нехорошо мне стало бы. И как я лягу, когда не отказал? Где я это куплю? Нигде. Я – вам, вы – читателям. Только так. 

Еду вот на машине, за рулём, из переулка выскакивает джип, подрезал меня, а я – раз! – и пропустил его. Смотрю, чего дальше будет. Выскакивает из другого переулка ещё машина, тот, первый – раз! – и пропустил её. Вот как получается, вот какая цепочка. 

Прочитать материал полностью можно в номере Август 2019

фото: Дмитрий Лескай/ИД "Коммерсантъ"/FOTODOM;Александр Забрин; TOM CARAVAGLIA/личный архив А. Липницкого



Похожие публикации

  • Романс о непотерянном поколении
    Романс о непотерянном поколении
    Судьба сценаристов Петра Луцыка и Алексея Саморядова, двух простых парней, покоривших в 90-е годы вершины киномира, напоминает не оборванный на полуслове черновик, а жестокий завораживающий романс – про Россию, лихорадку перемен, бессмертную мужскую дружбу и всесилие русских привычек, что не приносят счастья
  • Маленькие слабости большого человека
    Маленькие слабости большого человека
    Отто фон Бисмарк, первый рейхсканцлер германской империи XIX века, добившийся создания единой Германии, не только мог заткнуть за пояс собеседника, но и переесть и перепить сотрапезника. «Не выпив и не покушав сытно, я не могу заключить хорошего мира», − объяснял князь, налегая на запечённую свиную ногу с хреном и картофельный суп
  • Ave Майя!...
    Ave Майя!...
    Майя Плисецкая смогла вылепить из себя образ настолько волшебный, гармоничный, воздушный, что, глядя на нее, забываешь, что балет –тяжелейший труд. Кажется, что и в жизни Плисецкой не приходилось продираться не через какие тернии. Как ей удалось создать эту иллюзию?
Николь Кидман

Basi.jpg

lifestyle.png