Радио "Стори FM"
Споткнувшийся о звезды

Споткнувшийся о звезды

Автор: Владимир Вестерман 

Самое непостижимое в жизни Чехова – сама его жизнь, начавшаяся сто шестьдесят лет назад в «теневой столице империи», городе Таганроге.

Деду Чехова улыбнулась крупная удача, в первой половине XIX века он перестал быть рабом, выкупив себя и свою семью за 3500 рублей. Отец был лавочником. В 1870-е годы он разорился, и вся семья переехала в Москву. Чехов остался в Таганроге, чтобы закончить гимназию. Осенью 1879 года закончил и, переехав в Москву, поступил на медицинский факультет университета.

Рассказы и фельетоны, которые он начал писать, были маленькие, похожие на зарисовки, не без оттенка горечи, но очень смешные, как, например, финальная реплика в рассказе «Маска»: - «Дай-то бог! – вздохнул Евстрат Спиридонович. – Негодяй, подлый человек, но ведь – благодетель!..». Их стали печатать в газетах и журналах, платить за них гонорары, и этим юный Антон Павлович помогал семье не погибнуть в нужде.

«Мы жили в тяжкой бедности, перебивались кое-как и не видели никакого просвета впереди, - признавался младший брат писателя, Михаил Чехов. - За три года жизни в Москве мы переменили двенадцать квартир и наконец в 1879 году наняли себе помещение в подвальном этаже дома церкви святого Николая на Грачевке, в котором пахло сыростью и через окна под потолком виднелись одни только пятки прохожих. В эту-то квартиру и въехал к нам 8 августа 1879 года наш брат Антон…»

Затем они жили на Сретенке, потом на Якиманке. По словам Чехова, это была «Настоящая провинция: чисто, тихо, дешево и… глуповато». Еще одна квартира на той же Якиманке имела свои печальные особенности: «Надо спать. Над моей головой идет пляс. Играет оркестр. Свадьба. В бельэтаже живет кухмистер, отдающий помещение под свадьбы и поминки (…). Кто-то, стуча ногами, как лошадь, пробежал сейчас как раз над моей головой… Должно быть, шафер. Оркестр гремит…»

Гром этого «невероятного оркестра» сопровождал Чехова всю жизнь, где бы ни жил он: в Москве, Таганроге, в Мелихово, за границей, в Ялте, опять за границей, опять в Москве и снова в Ялте. И почти все то необозримое, что написано о жизни этого великого человека, - попытки разобраться в том, откуда, собственно, вся эта «простая музыка слов, льющаяся из души».

«Все чеховские рассказы – это непрерывное спотыкание, но спотыкается в них человек, заглядевшийся на звезды» 

Владимир Набоков


По-прежнему о Чехове непрерывно пишутся книги, статьи, снимаются кинофильмы, ставятся пьесы. Чехов переводится на десятки языков. Крупные писатели объявляют его своим литературным учителем. Критики в его рассказах и повестях выискивают сходства и различия между ним и классиками европейской литературы. Но никому не удается окончательно разобраться в том, каким образом удалось высокому мальчику из бедной таганрогской обывательской семьи стать писателем такой глубины и силы, что большинство его произведений не то что не потерялись в бурях и катаклизмах двадцатого века, а – напротив! – оказались остро востребованными и в веке двадцать первом.

Подозревают в невероятном успехе самого Антона Павловича его «железный характер», его «страшную волю», его «огромную работоспособность», его «врожденный талант». Его «почти волшебную» способность видеть и запоминать то, что с помощью острого его пера превращалось в десятки блестящих рассказов и повестей.

Врач по специальности и призванию, он категорически отрицал, что в его рассказах и повестях есть хотя бы намек на что-то врачующее «острые болезни общества». Мастерством своим писатель должен только показывать, а быть в сочинениях назидательным доктором, указывать, что и кому надо делать чтобы вылечиться, не должен. А настоящий врач (по призванию) обязан ездить по расхлябанным холерным дорогам. Он призван лечить людей в сумеречных деревнях и осуществлять врачебную практику в своем флигеле в Мелихово, где теперь приятный музей. И многочисленные посетители этого музея с удивлением узнают, какими старинными инструментами пользовался Чехов-доктор, превращавшийся в Чехова-писателя тогда, когда был свободен от приема больных.

Писал он еще и тогда, когда был свободен от приема гостей. Этих гостей бывало в его доме в Мелихове толпы. «Спали на диванах и по нескольку человек во всех комнатах, - вспоминал его брат Михаил, - ночевали даже в сенях. Писатели, девицы – почитательницы таланта, земские деятели, местные врачи, какие-то дальние родственники, званые и незваные, толпились у него по целым неделям». Страдал ли он от этого многолюдства? Да, страдал. «С пятницы страстной у меня гости, гости, гости, … и я не написал ни одной строки». Тем не менее с юности, когда он только приехал из Таганрога в Москву, до самых тяжких последних месяцев жизни страсть к бесконечной веренице «лиц и людей» оставалась все той же юношеской страстью. «Был сейчас на скачках…», «Ел, спал и пил с офицерами…», «Хожу в гости к монахам…», «Пил и пел с двумя оперными басами…», «Бываю в камере мирового судьи…», «Был в поганом трактире, где видел, как в битком набитой бильярдной два жулика отлично играли в бильярд…», «Был шафером у одного доктора…». Не этой ли незавершившейся очереди судеб и характеров, профессий и нравов обязаны мы, по выражению К. И. Чуковского, созданием «грандиозной энциклопедии русского быта восьмидесятых и девяностых годов, которая называется мелкими рассказами Чехова»?

Крупные же рассказы и повести Чехова являются чем-то еще более грандиозным, чем даже энциклопедия русского быта. Начавший, по его признанию, «с чепухи» (то есть с мелких рассказов и фельетонов), он быстро эту чепуху преодолел и создал такие произведения, которые вторую сотню лет занимают читателей внешней своей простотой и бесконечной своей глубиной: «Степь», «Припадок», «Именины», «Ионыч», «Палата №6», «Студент», «Крыжовник», «Мужики», «Бабье царство», «Попрыгунья», «Черный монах», «В овраге», «Человек в футляре», «Дама с собачкой», «Скучная история»…

Никто не может понять, как удалось двадцатидевятилетнему человеку написать историю, в заголовке названной «скучной». На самом деле она поразительно не скучна. И рассказывается в ней о последних месяцах жизни большого ученого, у которого «…так много русских и иностранных орденов, что когда ему приходится надевать их, то студенты называют его иконостасом», а шея напоминает «ручку контрабаса». Этот «известный и почтенный» человек мучительно пытается понять, как и для чего прожил он свою жизнь или не прожил ее никак, а только лишь следовал по ней, увлекаемый кошмарной силой обстоятельств. «Я чувствую, что далее не могу видеть ни своей лампы, ни книги, ни теней на полу, не могу слышать голосов, которые раздаются в гостиной. Какая-то невидимая сила и непонятная сила грубо толкает меня вон из моей квартиры. Я вскакиваю, торопливо одеваюсь и осторожно, чтоб не заметили домашние, выхожу на улицу. Куда идти?».

А в «Даме с собачкой» герой мучительно старается вырваться из цепких объятий пошлых и мертвых обстоятельств. И почти что совсем вырывается из них, абсолютно не ведая, что дальше произойдет с ним и его возлюбленной, случайно встреченной на ялтинской набережной, где отчего-то «…пожилые дамы были одеты, как молодые, и было много генералов».

Быть может, засилье в России генералов и чиновников, непроходимая пошлость, запойная глупость, густая красота природы, тьма просторов, чудовищные расстояния, жестокая бедность и вневременная «осетрина с душком» заставили Чехова все бросить и, несмотря на предупреждения друзей и мольбы многочисленных поклонниц, отправиться в тяжелейшее путешествие на каторжный Сахалин. Двенадцать тысяч верст преодолел он на свои деньги. Проехал через всю Россию безо всяких средств передвижения, кроме ног, поездов, пароходов и тряской коляски, чтобы попасть в кромешный ад, созданный человеком и для человека. В итоге – полное и окончательное убеждение в том, что… «Хорош божий свет. Одно только не хорошо: мы».

Никто не может понять, каким образом слабое его здоровье позволило ему по пути на островной Сахалин преодолеть всю Россию, но многие понимают, какие реалии позволяли Чехову, преодолевая сибирскую глушь, констатировать: «Нет ни мяса, ни рыбы; молока нам не дали, а только обещали. <…> Весь вечер искали по деревне, не даст ли кто курицу, и не нашли… Зато водка есть! Русский человек -- большая свинья. Если спросить, почему он не ест мяса и рыбы, то он оправдывается отсутствием привоза, путей сообщения и т.п., а водка между тем есть даже в самых глухих деревнях и в количестве, каком угодно».

Два месяца провел он на Сахалине, а затем по бушующим морям проплыл на пароходах тысячи километров и доплыл до Одессы. Возможно, неодолимой была тяга его к путешествиям, а возможно, по его признанию, и то, что остро хотелось «…вычеркнуть из жизни год или полтора». Или же более чем откровенное размышление о самом себе: «Помышляю о грехах, мною содеянных, о тысяче бочек вина, мною выпитых <…> …Я совершил столько великих и малых дел, что меня в одно и то же время нужно произвести в генералы и повесить». Друзьям из своего путешествия он пообещал привести манильских сигар и статуэтки обнаженных японских девушек. И привез. Сигар и статуэтки – для лучших друзей, а для себя – живого мангуста.

Одна из его многочисленных московских поклонниц, пробовавшая свои силы в написании прозаических произведений, однажды обедала с ним, и он ей с присущей ему откровенностью сказал, что она никогда не станет настоящей писательницей по той причине, что ей «не знаком труд ради куска хлеба». Сам же он, по его словам, стал писателем не потому что талантлив, а потому, что случай и упорный труд так им распорядились. За тем же обедом Чехов признался, что за шесть лет постарел лет на двадцать. И она, подтверждая это чеховское наблюдение, сказала потом своей подруге: «Во всей его фигуре была видна такая усталость! Я подумала: весна его жизни миновала, лета не было, наступила прямо осень».

Весной 1894-ого года он приехал в Ялту, чтобы крымский воздух пошел на ему пользу, и в Ялте написал рассказ «Студент», названный им «лучшим, самым любимым моим рассказом». В нем главный герой, студент духовной семинарии, ночью у костра рассказывает двум вдовым крестьянкам историю о том, как ученик Петр предал Христа, своего учителя. Когда читаешь этот рассказ, появляется ощущение, что студент-семинарист смотрит на мир глазами автора, а в трагедии Христа видит судьбу всего человечества. Тогда же Чехов отослал своему другу и издателю Суворину письмо, в котором выразил свободу от всякого идейного давления на себя и свое творчество, включая и влияние любимого им Льва Николаевича Толстого:

«Быть может, оттого, что я не курю, толстовская мораль перестала меня трогать, в глубине души я отношусь к ней недружелюбно, и это, конечно, не справедливо. Во мне течет мужицкая кровь, и меня не удивишь мужицкими добродетелями. Я с детства уверовал в прогресс <…> Я любил умных людей, нервность, вежливость, остроумие <…> Но толстовская философия сильно трогала меня, владела мною лет 6-7, и действовали на меня не основные положения, которые были мне известны и раньше, а толстовская манера выражаться, рассудительность и, вероятно, гипнотизм своего рода. Теперь же во мне что-то протестует, расчетливость и справедливость говорят мне, что в электричестве и паре любви к человеку больше, чем в целомудрии и в воздержании от мяса».

Несколько позже он в «Чайке» голосом Тригорина произнес собственные слова: «Ни на одну минуту меня не покидает мысль, что я должен, обязан писать. Писать, писать и писать».

Чехов и Книппер
А. П. Чехов и О.Л. Книппер

В непрерывной работе, помогая десяткам людей, формируя провинциальные библиотеки, принимая полчища гостей и вылечивая множество больных, прожил Антон Павлович Чехов тринадцать лет после беспримерного путешествия на Сахалин. За эти годы он создал столько чудесных литературных произведений, что ни один из его кропотливых биографов не в силах понять, как это у него получилось. Он стал знаменитым драматургом, женился на московской актрисе Ольге Леонардовне Книппер, и громкий провал первой постановки «Чайки» в Санкт-Петербурге закончился триумфом в Москве и появлением символической птицы на занавесе МХТ.

В апреле 1904 года он уехал из своего ялтинского дома в Москву, любимую им с юности, исхоженную с юности и ставшую особенной, «чеховской» в рассказах его и повестях. В конце мая его видели на улицах города: он на извозчике катался с женой, Ольгой Леонардовной. В первой декаде июня, по настоянию врачей, уехал лечиться в Германию. В городке Баденвейлер супругов поселили в лучшей гостинице «Ремербат», но через два дня попросили покинуть отель: своим кашлем русский приезжий докучает постояльцам, каковые на это жалуются. Антон Павлович и Ольга Леонардовна переехали в частный пансионат «Фредерике», где Чехов, помышляя «как бы удрать от скуки», наблюдал с балкона окружающую жизнь и предлагал купить ему новый костюм. Из «Фредерике» он написал доктору Россолимо: «Я уже выздоровел, остались только одышка и сильная, вероятно, неизлечимая лень».

В ночь на 2 июля 1904 году у Чехова был тяжелый сердечный приступ, и жена хотела поставить ему на сердце лед, но он воспротивился, сказав, что лед не поможет холодному сердцу. Вскоре приехал лечивший Чехова доктор Швёрер и увидел, что на спасение надежды нет. Согласно медицинскому этикету, Швёрер подал умирающему коллеге бокал шампанского. Чехов выпил бокал до дна и сказал: «Давно я не пил шампанского». И, повернувшись на левый бок, спокойно уснул.

Гроб с его телом привезли в Москву в прицепленном к пассажирскому поезду красном вагоне-рефрижераторе. По дороге поезд остановился в Петербурге. Родственники, несколько друзей пришли на вокзал. Появился и кто-то из министров: по той причине, что в тот же час из Маньчжурии прибыл гроб с телом генерала Келлера. В Маньчжурии в разгаре была русско-японская военная кампания.

Десятого июля четыре тысячи человек прошли по Москве к Новодевичьему кладбищу. В воротах кладбища образовалась сильная давка. В письме к жене А.М. Горький написал:

«Я так подавлен этими похоронами <…> на душе – гадко, кажется мне, что я весь вымазан какой-то липкой, скверно пахнувшей грязью <…> Антон Павлович, которого коробило все пошлое и вульгарное, был привезен в вагоне для “перевозки свежих устриц” и похоронен рядом с могилой вдовы казака Ольги Кукареткиной. <…> Над могилой ждали речей, их почти не было <…> Что это за публика была? Я не знаю. Влезали на деревья и – смеялись, ломали кресты и ругались из-за мест, громко спрашивали: “Которая жена? А сестра? Посмотрите – плачут! – А вы знаете – ведь после него ни гроша не осталось… – Бедная Книппер! – Ну, что же ее жалеть, ведь она получает в театре десять тысяч”, и т.д. Шаляпин – заплакал и стал ругаться. И для этой сволочи он жил, и для нее работал, учил, упрекал”».

За несколько дней до смерти, сидя в шезлонге и обложенный подушкам, Чехов на балконе немецкого частного пансионата придумал пьесу. В финале ее герои оказываются на затертом льдами пароходе; над ними загорается северное сияние; они погибают под звуки оркестра на палубе, при небесном освещении и с какой-то странной надеждой на спасение. На то, что все когда-нибудь станет лучше, и лет, может быть, через триста на горизонте покажется искомое обычным человеком счастливое успокоение.

Прошло больше трети этого срока, и нам остается только представить какой-нибудь новый «Вишневый сад», вырубленный полностью и под корень «новыми людьми», профессионалами ХХI века.

фото: TOPFOTO/FOTODOM

Похожие публикации

  • Сто роз для Чехова
    Сто роз для Чехова
    Усадьбу в Мелихове Чехов купил по весьма прозаической причине – чтобы сэкономить. Жизнь в Москве с многочисленным семейством в съёмных комнатах обходилась в непосильную копеечку. В результате собственный дом его едва не разорил. Зато это место подарило ему неожиданное новое ощущение – словно он римский диктатор…
  • Мой..Чехов
    Мой..Чехов
    Английский историк русской литературы Дональд Рейфилд объясняет, почему хотел бы иметь такого человека, как Антон Павлович Чехов, в качестве соседа
  • Мой... Чехов
    Мой... Чехов
    Виктория Токарева рассказывает о своём любимом писателе – Антоне Павловиче Чехове
 Арт-Партнёр XXI

GENRY_ELLEN_535x535 (1).jpg