Радио "Стори FM"
Гоголь: Птица-тройка

Гоголь: Птица-тройка

Автор: Владимир Вестер

1 апреля 1809 года в Российской Империи родился величайший «фантаст», опередивший свое время, неувядаемый, великий Николай Васильевич Гоголь.

 

10 лет назад Россия отмечала двухсотлетие Гоголя, младшего современника Пушкина. Гоголь стал вторым «нашим всем», хотя сходства у этих двух гениев мало, если оно вообще есть. Гоголь - наособицу, второго такого в целом мире не сыскать. Для перевода на любой иностранный, регулярный европейский, он, правда, плохо приспособлен - слишком уж своеобычный у него язык.

Пройдет, уверен, и триста лет и даст бог, все пятьсот, но Гоголя не забудут. Ибо писатель этот столь необычаен, что и трехсотлетний юбилей его окажется, видимо, созвучен происходящему в туманном этом будущем. И местечко Великие Сорочинцы, Полтавской губернии Российской империи, не забудется, как средоточие мира, место, где появился этот сверхчеловек.

А если кто еще в школе прочитал сочинения Николая Васильевича и возвращается к ним до сих пор, тот сам сообразит, почему ледяной ветер безысходности проносится почти по всем его страницам. И почему «бунтарские настроения» встречаются среди героев этих сочинений, почему и сегодня самые беспокойные умы человечества то и дело ссылаются на фантастическую ощутимость таких произведений писателя, какие он написал еще при императоре Николае I: «Записки сумасшедшего» и «Вечера на хуторе близ Диканьки», «Портрет» и «Коляска», «Ревизор» и «Невский проспект», «Выбранные места из переписки с друзьями» и «Шинель». И «Мертвые души»:

«Черные фраки мелькали и носились врознь и кучами там и там, как носятся мухи на белом сияющем рафинаде в пору жаркого июльского лета, когда старая ключница рубит и делит его на сверкающие обломки перед открытым окном; дети все глядят, собравшись вокруг, следя любопытно за движениями жестких рук ее, подымающих молот, а воздушные эскадроны мух, поднятые легким воздухом, влетают смело, как полные хозяева, и, пользуясь подслеповатостью старухи и солнцем, беспокоящим глаза ее, обсыпают лакомые куски, где вразбитную, где густыми кучами».

Подробности жизни, несуразности ее в бесчисленном сочетании и повторении этих подробностей. Словно «воздушные эскадроны мух», появляются они как бы ниоткуда и неизвестно для чего, но напрашиваясь на то, чтобы и через двести лет не забыть, что таков «тайный их смысл», один из множества тех, которые ничего не объясняют, кроме того, «что автор нарочно приезжал секретно с тем, чтобы выведать все…»

Чичиков, Манилов, Собакевич, Коробочка, Плюшкин, Ноздрев… Множество «более мелких характеров», возникающих то тут, то там и тотчас пропадающих, чтобы никогда больше и нигде не появиться среди толпы других лиц.

 

Романтик

У Гоголя не было ни жены, ни детей, но многие страницы посвящены женщинам, и «дамы приятные во всех отношениях» – всего лишь те, кого он изобразил в громадной галерее чудесных и причудливых представительниц человечества. Они на страницах его и выглядят «приятными во всех отношениях» с точным описанием, во что одеты, что как едят, какие мысли украшают их «хорошенькие головки». А ежели что и угадается в них нечто не такое уж и благозвучное или не слишком осмысленное, то это, получается, не по их вине, а так уж над ними звезды расположились, а под ногами ухабистая дорога пролегла, куда-то ведущая в необозримой географии смыслов.

Вот, скажем, странной красоты незнакомку повстречал романтический юноша в вечерней толпе на Невском проспекте. Он влюбился в нее тотчас и, движимый могучим чувством, пошел за ней, строя для себя дальнейшие планы их совместной жизни. И – удивительное дело! – попал не туда, куда мечтал попасть, а в самый настоящий городской публичный вертеп, где царили небесплатная любовь, глупейшая праздность и невыразимая пошлость. И разочарование этого молодого человека, героя «Невского проспекта» не сравнимо ни с чем, кроме похожих приключений, преследующих любую романтическую натуру на всем протяжении двух веков. Антураж меняется, а разочарования остаются.

 

Все мы вышли из гоголевской «Шинели»

…Приключения души, описанные Гоголем, чреваты еще более ужасным фиаско и даже смертью этой самой души. Пожалуй, только Вий и Акакий Акакиевич Башмачкин, возродившийся после физической смерти в виде громадного привидения, появляющегося на мосту и срывающего шинели со «значительных лиц» избежали своей духовной гибели.

Да еще, пожалуй, Хлестаков и Городничий. А также Чичиков и Антон Антонович Кувшинное Рыло. И Афанасий Иванович с Пульхерией Ивановной. И Бобчинский с Добчинским. И Нос: «без носа человек – черт знает что: птица не птица, гражданин не гражданин, - просто возьми да и вышвырни за окошко». И это столь же несомненно, как «история о танцующих стульях в Конюшенной улице».

Иногда кажется нам, что порой допускаются обидные ошибки в отношении бессмертных персонажей Николая Васильевича. Мы где-то суетимся, как-то подпрыгиваем, куда-то рвемся, побеждаем один кризис и тут же начинаем сражаться с другим, теряя в этой бездарной борьбе самих себя безвозвратно. А оттого и кажется нам, что вымышленные им бессмертные персонажи – не совсем мы или даже вовсе не мы. Они – из- под его пера и из первой половины девятнадцатого века. Они только еще возникли на заре отечественной «натуральной» прозы.

И не было ни такой кошмарной неразберихи, ни таких начальников, ни таких взяток, ни таких скоростей, ни такого количества законченных мерзавцев, как у нас. Поэтому мы и думаем, что все они невыносимо медленней нас, и вся их жизнь состоит «только из сидения на высоком стуле, из едения сушеных рыбок и груш». Но великий русский вопрос, сквозь «всеистребляющее время» произнесенный в лицо хохочущему зрителю, имеет тот же великий русский ответ.

Веками смеемся мы не над кем-то, а сами над собой, хотя и страшно не любим этого делать.

А самого Николая Васильевича мы по-прежнему любим. Мы его знаем. Мы его понимаем, обожаем, читаем, перечитываем и не забываем. Почти так, как художник Чертков в «Портрете». Незавершенный портрет с необыкновенными глазами: «казалось, в них употребил всю силу кисти и все старательное тщание художник».

Мы так и говорим, узнав вдруг его: «Так это ж ведь Гоголь! Вы знаете, кто это такой?.. А-а-а! Не знаете! Так, если не знаете, то памятник хоть со шляпой-то видали?»

А если бы как-нибудь иначе относились, стали бы беспокоиться, столь громогласно отмечая его очередной первоапрельский юбилей. Да и стали бы мы кланяться еще одному «нашему всему» - за то что впервые в русской литературе отправил в бесконечный путь и тройку, и птицу, и «немую сцену», и весь фантастический летательный аппарат, с диким воем великодержавной сирены проносящийся над нашими головами.

«– Держи, держи, дурак! — кричал Чичиков Селифану. - Вот я тебя палашом! — кричал скакавший навстречу фельдъегерь с усами в аршин. — Не видишь, леший дери твою душу: казенный экипаж! — И, как призрак, исчезнула с громом и пылью тройка».

…Известно нам и то катастрофическое обстоятельство, что сжигал Николай Васильевич свои рукописи в печке. Он, собственно, не только рукописи сжигал, вынув их из портфеля и запалив от свечи.

Еще в 1829 году был предан огню весь готовый тираж его первой книги – поэмы «Ганц Кюхельгартен», опубликованной под псевдонимом В.Алов и жестко обруганной в «Московском телеграфе». И потом, в конце жизни, когда писатель с ужасом понял, что невозможно в слове оживить ни одну из умерших душ, то и был отправлен в огонь начисто переписанный, готовый к изданию второй том великого произведения. Фальши себе не простил, не смог простить…

Гимна всемирному благоденствию не вышло даже у него.

 

Высокий смех

…В доме на Никитском бульваре для немногочисленных посетителей открыт музей, многажды ремонтированный. Москва грохочет за его стенами своей разгульной повседневностью. Здесь вам расскажут, что самые знаменитые медицинские светила приходили к изможденному гению и не могли понять, от чего он угасает. Он просил оставить его в покое, не ставить на нос ему пиявок, не лить на голову ледяную воду, не заставлять его страдать еще беспредельней («матушка, что они со мной делают?»). Но все было тщетно. Светила не понимали, что причина его трагедии - сам дух его, что причина – метафизическая, и дело не в «какой-то ужасной болезни, неизвестная науке».

…Говорили даже о сумасшествии, о том, что неудача со вторым томом свела его с ума, и вспоминали, что Гоголь всегда был человеком более чем странным. Он часто и сильно простужался, страдал желудком, разговаривал сам с собой, любил прихвастнуть, поедал в громадном количестве макароны и, может, запустил легенду, что сюжет «Ревизора» подсказал ему Пушкин…

Он был бледным, низкорослым человеком с поразительно длинным носом, которым он еще в юности ухитрялся доставать до подбородка. Человеком, собравшимся сначала стать актером, поскольку имел талант, затем мечтавшим сделать карьеру государственного служащего, но «дослужившийся» до замысла гениальной «Шинели» и с нею на плечах унесшийся вон из промозглого Петербурга в теплую и благополучную Европу, где и создал «Шинель». Ему было комфортней в Европе, чем в России, и та тяжкая российская глубинка со всеми лицами и подробностями, описанная им, относится к высочайшему полету фантазии, а не к реально существовавшим и где-то им обнаруженным картинам. Однако колеса его брички и сегодня стучат на нашем темном бездорожье, и сегодня мы видим в этой бричке маленького и молчаливого человека в накидке.

И потому спрашиваем себя: только ли странностями этого беспримерного путешественника, только ли его прижизненной славой и катастрофой финальной неудачи объяснятся то, что в предсмертной записке крупными буквами Николай Васильевич написал:

«Как поступить, чтобы признательно, благодарно и вечно помнить в сердце моем полученный урок?»

Под этими словами как-то страшно и карикатурно нетвердой рукой он изобразил человека, которого захлопывает книга. У этого человека те же длинные волосы и нос тот же: длинный, острый и способный оказаться то в Риме, то в Одессе, то в городе N, а то и вовсе на перекладных отправиться по морю в Иерусалим.

Для чего? А для того, чтобы и на Земле Обетованной обратиться с просьбой о помощи. Высшие силы могли, наверное, но отчего-то не захотели помочь завершить то, что Гоголь давно уже задумал завершить…

«…не признаёт современный суд, что много нужно глубины душевной, дабы озарить картину, взятую из презренной жизни, и возвести ее в перл созданья; ибо не признаёт современный суд, что высокий восторженный смех достоин стать рядом с высоким лирическим движеньем и что целая пропасть между ним и кривляньем балаганного скомороха! Не признаёт сего современный суд и все обратит в упрек и поношенье непризнанному писателю; без разделенья, без ответа, без участья, как бессемейный путник, останется он один посреди дороги. Сурово его поприще, и горько почувствует он свое одиночество».

 

Последние часы

Спустя много лет Владимир Владимирович Набоков, использовав распространявшееся в Москве свидетельство мальчика-очевидца, описал последние часы Гоголя:

«Ночью во вторник... он долго молился один в своей комнате. В три часа призвал своего мальчика и спросил его, тепло ли в другой половине покоев. ‘Свежо’, — ответил тот. “Дай мне плащ, пойдем, мне нужно там распорядиться”. И он пошел, со свечой в руках, крестясь во всякой комнате, через которую проходил. Пришед, велел открыть трубу как можно тише, чтоб никого не разбудить, и потом подать из шкафа портфель. Когда портфель был принесен, он вынул оттуда связку тетрадей, перевязанных тесемкой, положил ее в печь и зажег свечой из своих рук. Мальчик (сообщает нам Погодин в своем рассказе о том, как Гоголь сжег вторую и третью части “Мертвых душ”), догадавшись, упал перед ним на колени и сказал: “Барин! что это вы? Перестаньте!” — “Не твое дело, — сказал он. — Молись!” Мальчик начал плакать и просить его. Между тем огонь погасал после того, как обгорели края у тетрадей. Он заметил это, вынул связку из печки, развязал тесемку и уложил листы так, чтобы легче было приняться огню, зажег опять и сел на стуле пред огнем, ожидая, пока все сгорит и истлеет. Тогда он, перекрестясь, воротился в прежнюю свою комнату, поцеловал мальчика, лег на диван и заплакал».

В 8 часов утра 21 февраля 1852 года Николай Васильевич Гоголь перестал дышать.

Тургенев прислал из Петербурга слова свои в Москву:

«Да, он умер, это человек, которого мы теперь имеем право, горькое право, данное нам смертию, назвать великим».

И многие друзья, критики, писатели, поэты, общественные деятели тоже прислали, и эти их речи и письма составили, могли бы составить некрупный том «Выбранных мест из самых искренних, самых сокровенных, самых печальных откликов на смерть писателя».

А когда гроб с телом Гоголя несли по февральской заснеженной Москве на кладбище Данилова монастыря, то восемь верст густая толпа из людей всех званий и сословий сопровождала его, и кто-то из этой толпы, не веря, что хоронят «скончавшегося от простуды» коллежского асессора, сказал:

- Генерала хоронят.

После погребения квартальный надзиратель Протопопов, составляя обычный полицейский акт и для скрупулезного составления вынимая из шкафа вещи Гоголя, казенным голосом перечислял:

«Шуба енотовая, крытая черным сукном, старая довольно ношеная, два старых суконных сюртука черного сукна, один из них фасоном пальто, черное люстриновое пальто старое, пикеневое старое пальто белого цвета, одно парусиновое пальто старое, одни панталоны трековые мраморного цвета, трое старых парусинных панталон, пять старых бархатных жилетов разных цветов… одна старая полотняная простыня, три старых холстинных простыни, семь шерстяных старых фуфаек, три пары нитяных и три пары шерстяных старых носков, три полотняных носовых старых платков…»

Всего имущества на 43 рубля 88 копеек серебряными николаевскими деньгами…

фото: Архив фотобанка/FOTODOM

Похожие публикации

  • Мой..Сергей Довлатов
    Мой..Сергей Довлатов
    Виктория Токарева размышляет, почему чем ниже падает художник, тем выше он может взлететь
  • Мой... Шекспир
    Мой... Шекспир
    Писатель Михаил Веллер рассказывает о том, какую роль в жизни каждого человека может сыграть монолог Гамлета «Быть иль не быть?»
  • Мой... Шварц
    Мой... Шварц
    Вероника Долина рассказывает о том, как сказочные пьесы Евгения Шварца помогали ей отличать земных женщин от фей