Радио "Стори FM"
Аркадий Аверченко: Великая ирония

Аркадий Аверченко: Великая ирония

Автор: Владимир Вестер

Аверченко, «русский Марк Твен», родился 27 марта 1880 года и вскоре, уже в 1908-м, весь читающий Петербург знал и ценил молодого писателя-сатирика. Современники Аверченко расхватывали «Сатирикон», где в каждом номере было несколько его новых рассказов, уморительно смешных.

 

Доигрался до штрафа

…Писал он, правда, рассказы и не очень смешные. Иногда эти несмешные рассказы были автобиографическими. Например, рассказ «Молния», повествующий о ранней юности писателя, которую он провел на каменноугольных разработках, в глубоком захолустье Российской империи:

«То конторщик Паланкинов запьет и в пьяном виде получит выговор от директора, то штейгерова корова взбесится, то свиньи съедят сынишку кухарки... А однажды рудничный врач в пьяном виде отрезал рабочему совсем не ту ногу, которую следовало...».

Как видите, не очень смешно. Или, точнее выражаясь, совсем не смешно.

…Аверченко родился в Севастополе, в семье неудачливого коммерсанта, который умер, не успев нажить состояния. Сын его, как следует из «Автобиографии», «уже зарабатывал себе пропитание тем, что служил младшим писцом в транспортной конторе по перевозке кладей... Нельзя сказать, что со мной обращались милосердно, всякий старался унизить и прижать меня как можно больше главный агент, просто агент, помощник, конторщик и старший писарь».

Но уже тогда, несмотря на нищету и унизительное положение, у молодого писаря, кроме работы, была и своя жизнь: он упорно искал свой, особенный, аверченковский, почерк. Вскоре, уже к 1905 году, ему это частично удалось. О работе в журнале «Штык», в городе Харькове, он писал:

«...подкатился 1905 год и, подхватив меня, закрутил, как щепку. Я стал редактировать журнал «Штык», имевший в Харькове большой успех, и совершенно забросил службу...»

Но прошел и этот пятый, тревожный, год, а он всё служил в «Штыке»:

«Лихорадочно писал я, рисовал карикатуры, редактировал и корректировал, и на девятом номере дорисовался до того, что генерал-губернатор Пешков оштрафовал меня на 500 рублей, мечтая, что немедленно заплачу их из карманных денег  Я не заплатил. Я уехал, успев все-таки до отъезда выпустить три номера журнала «Меч»...»

 

Дюжина ножей в спину революции

До этого события, подвигнувшего его на отъезд, Аверченко опубликовал (31 декабря 1903 года, если быть точным) в харьковской газете «Южный край» один из самых первых своих рассказов - «Как мне пришлось застраховать жизнь».

Но был еще и самый-самый первый, проба пера, так сказать. Опубликованный годом раньше, в 1902-м, тоже в харьковском журнале «Одуванчик». По признанию самого Аверченко, эти рассказики, и тот, и другой, были так себе.

Однако без этих первых проб пера не было бы, наверно, и всего остального: его прославленных блестящих скетчей, до сих пор не потерявших «актуальности» и доживших до наших дней. Хотя в семидесятые в СССР опрометчиво полагали, будто это дела давно минувших дней, тоскливая архаика. Ясно, что в те времена, пик так называемого «застоя», мало кто понимал (а если и понимал, то не осмелился бы произнести вслух), что, скажем, его рассказ «Дюжина ножей в спину революции» (1921) – о ненависти к этой самой революции. О том, что умного Аверченко не захватила эта кровавая вакханалия, что он не воспринял ее как неизбежную смену эпох. Большевики у власти с их утопическим кровавым цинизмом – это, по Аверченко, и есть откровенное, гнусное предательство всего что ни на есть умного и порядочного в России.

…Итак, Аверченко пребывает в тоске, он в ужасе от того, что батальон защитниц Зимнего разгромлен, что началось нечто уму непостижимое, мировая катастрофа. Он предвидит, как мало кто в те времена, что этот кошмар коснется буквально всех сторон жизни, и будет прав. Закроют и «Новый Сатирикон», где он был и редактором, и автором, - как не отвечающий трубному зову пролетарской революции. Аверченко уезжает в Европу, и перед эмиграцией переезжает в Крым. На заблокированном Красной армией полуострове знаменитый столичный фельетонист остается верен своему призванию, ухитрившись организовать в Севастополе литературную газету: сегодня любой номер этой газеты - библиографическая редкость.

…О том, каким писателем был Аверченко до «Сатирикона», «Нового Сатирикона» и тем более до «Дюжины ножей» есть свидетельство Куприна, одного из авторов «Сатирикона». К этому времени молодой харьковский журналист Аверченко переехал в Петербург и устроился на работу в «Стрекозу» (потом переименованную в «Сатирикон»), которую почти никто, кроме посетителей дешевых пивных заведений, даже не открывал. Там Куприн и прочитал его рассказ:

«Вот именно в пивной лавке на углу Чернышева переулка и Фонтанки, где обычно заседали старые писари, специалисты писать на высочайшее имя, и где весьма искусно варили раков, там я прочитал впервые, в «Стрекозе», один из прелестных маленьких рассказов Аверченко, а прочитав, взволновался, умилился, рассмеялся и обрадовался...»

Но не только Куприн, человек с хорошим вкусом, взволновался: еще несколько лет волновалась, умилялась, смеялась и радовалась публика, образованная и не очень, читая то крохотные, то большие, почти повести, рассказы нового гения русской литературы.

 

У самовара я и моя Маша

Поняли его, как ни странно, и критики - даже высоколобые, известные, солидные и уважаемые, к мнению которых прислушиваются. Они и обозначили время появления Аверченко «золотым веком российского юмора», а самого его - «королем юмора». Ибо только «король» способен с таким остроумием и таким изяществом возить петербургского обывателя лицом по столу, показать, насколько «узок тихий мирок его, где есть уже электричество и телефон, а у некоторых и авто на бензиновом ходу, но вечером у самовара всегда только двое: я и моя Маша».

А как забавно отыграно это во «Всеобщей истории», иронично интерпретированной «Сатириконом», где, например, о времени правления Екатерины II сказано: «При Екатерине наука и искусство сильно продвинулись вперед. Был изобретен самовар».

(Для справки: «Всеобщая история, обработанная “Сатириконом“» — популярная юмористическая книга, изданная журналом «Сатирикон» в 1910 году. В этой книге пародийно пересказывается мировая история. Произведение состоит из 4 разделов: Древняя история (текст — Тэффи, илл. — А. Яковлев). Средняя история (текст — Осип Дымов, илл. — А. Радаков). Новая история (текст — Аркадий Аверченко, илл. — А. Радаков, Ре-Ми, А. Яковлев, А. Юнгер). Русская история (текст О. Л. Д’Ор, илл. — Ре-Ми).

Тогдашняя критика, кстати, понимала, что «золотой век российского юмора» - явление либерализма и свободы, и потому далеко не всегда может проскочить сквозь самодержавную цензуру. Этим обстоятельством и объяснялись пустые полосы в журнале, который чрезвычайно удачно вписывался в обширную панораму культуры Серебряного века. Хотя среди авторов «Сатирикона» нет ни Бунина, ни Андрея Белого, ни юных Цветаевой и Ахматовой, однако имена «юмористов» той поры ничем не хуже и не «ниже», это тоже «золото» и «серебро»: Бухов, Тэффи, Ю.Князев, Северянин, Маяковский, Грин, Маршак, Пустынин, Бабель, Зозуля, Леонид Андреев, Алексей Толстой. Да и многие другие.

 

Русский Марк Твен

Аркадий Аверченко

Аверченко был настолько блестящим человеком, что ни молодость, ни скромное происхождение, ни «провинциальность» не помешали ему легко покорить столичный бомонд. Всем нравилось, что его легкое перо чем-то напоминает Антошу Чехонте, его сатирическая въедливость – беспощадного Салтыкова-Щедрина, к тому же было замечено, что Аверченко талантливо наследует традиции Марка Твена. Самому Аверченко, тогда еще совсем молодому, все эти сравнения, разумеется, льстили.

Особенно сравнение с Марком Твеном: «он значительно больше, чем выдающийся американский писатель», писал о Твене Аверченко. В 1910 году в двенадцатом номере журнала «Солнце России» была опубликована статья Аверченко о Твене, после чего автор и удостоился лестного прозвища «Русский Марк Твен».

…Потом его называли уже и нашим О’Генри, хотя Аверченко никогда не писал об О’Генри.

 

Трудно понять китайцев и женщин

Несмотря на лестные сравнения, Аверченко, извините за тавтологию, остроумен был именно «по-аверченковски», к тому же обладал редким даром писать с необычайной легкостью, не переписывая по сто раз. Совершенство (а он был именно что совершенный стилист) давалось ему сразу. Едкий в оценках и потрясающе наблюдательный, убийственно ироничный по отношению к человеческой глупости и прочим нашим слабостям, мягкий по стилю, но затаенно саркастичный, чрезвычайно умный, знающий цену и ужасающим «преобразованиям» в стране, и вообще всему на свете. Редкий ум, интеллект большого писателя, философа, а не поверхностного «фельетониста»:

«Жизнь не веселит. Всеобщий упадок дел Дороговизна предметов первой необходимости, не говоря уж о предметах роскоши Да, так, к слову сказать, знаете, почем теперь зернистая икра?»

И так – от века. Прошло уже сто лет, а мы уже и не помним, что это такое - зернистая икра.

Несмотря на весь свой ум и язвительность, Аверченко был человеком колоссально добрым, обожал, например, детей. Он и женщин любил, красивых и изящных, но, посмеиваясь, говорил, что с трудом понимает их, если вообще понимает: «Трудно понять китайцев и женщин».

 

Легкий человек

Благодаря счастливому дару легкости Аверченко издавал один сборник за другим. Писал он и фельетоны, которые подписывал забавными псевдонимами - Медуза Горгона, Фальстаф, Фома Опискин. Его блестящие реплики публиковались и в редакционном «Почтовом ящике». А так как он был еще и театральный критик, то ко всему прочему писал еще и рецензии на спектакли, под псевдонимом «Ауе». Писал и о музыкальных вечерах, где пел, например, Вертинский, о вернисажах, где была представлена великая живопись Серебряного века – время, когда по словам Ахматовой, русские наконец стали европейцами.

Он мог всё и даже более того: потому и популярность его росла с той же скоростью, с какой он писал. «Рассказы для выздоравливающих» за три недели разлетелись по Петербургу и всей России в количестве 70 тысяч экземпляров, «Веселые устрицы» выдержали за шесть лет 24 издания, и «Устрицами» зачитывался сам Николай II, а императрица говорила, что «это должны прочитать и наши дети».

Художник Ремизов (работавший под псевдонимом Ре-Ми) выразительно описал первое появление Аверченко в редакции:

«В комнату вошел человек крупного роста с немного одутловатым лицом, но с приятным, открытым выражением: через пенсне смотрели глаза, которые имели особенность улыбаться без участия мускулов лица. Впечатление было с первого взгляда на него располагающее, несмотря на легкий оттенок провинциального шика, вроде черной, слишком широкой ленты пенсне и белого накрахмаленного жилета, детали, которые были уже табу в Петербурге».

Известно и свидетельство писателя Н. Н. Брешко-Брешковского, дружившего с Аверченко: «недостаточность образования, – два класса гимназии, – восполнялась природным умом». Щеголь и немного фат, Аверченко поддерживал и свою физическую форму, тягая по утрам чугунные гири под оперные арии из широкой трубы граммофона.

Идеального музыкального слуха у него не было, зато идеальными были чувство стиля и великолепная память. И, несмотря на недостаточное образование, он был эрудитом.

Не говоря уже о выдающейся пластике письма, которую невозможно воспроизвести: она лишь кажется легкой для подражания. В его позднем рассказе «Осколки разбитого вдребезги» слова, которыми он описывает севастопольский закат, буквально сверкают:

«…море из зеркально-голубого переходит в резко синее, с подчеркнутым под верхней срезанной половинкой солнца горизонтом; солнце из ослепительно-оранжевого превращается в огромный полукруг, нестерпимо красного цвета; а спокойное голубое небо, весь день томно дрожавшее от ласк пылкого зноя, к концу дня тоже вспыхивает и загорается ярким предвечерним румянцем…»

 

Надлом

Несмотря на постоянные физические упражнения, Аверченко сильно сдал, находясь уже в эмиграции. Сказался жестокий психологический надлом: большевики отобрали у него всё - квартиру, счет в банке, друзей… И главное - родину. Будучи ироничным, он и тосковал «изящно», с юмором, хотя горечь скрыть было невозможно:

«Нет, у нас в России вот это дождь!.. Как махнет тебя, так либо ревматизм, либо насморк на три недели!.. Хорошо жить там, и нету другого такого подобного государства» («Тоска по родине»).

…Умер он в Праге, в 1925-м, в сорок пять, совсем еще молодым.

Там и похоронен. Александр Тимофеевич Аверченко – большой писатель, закоренелый холостяк, петербургский денди, театрал, кулинар, обладатель редкого качества, великой иронии:

«Несколько дней подряд бродил я по Петербургу, присматриваясь к вывескам редакций дальше этого мои дерзания не шли. От чего зависит иногда судьба человеческая: редакции Шута и Осколков помещались на далеких незнакомых улицах, а Стрекоза и Серый волк в центре... Будь Шут и Осколки тут же, в центре, может быть, я бы преклонил свою скромную голову в одном из этих журналов. Пойду я сначала в Стрекозу, - решил я. - По алфавиту. Вот что делает с человеком обыкновенный скромный алфавит: я остался в Стрекозе.

Но не только - в нашей, не всегда благодарной памяти, - тоже.

фото: Heritage Images/FOTODOM

Похожие публикации

  • Боккаччо: Веселье посреди чумы
    Боккаччо: Веселье посреди чумы
    Джованни Боккаччо, поэт XIV века, переживший чуму, создал «Декамерон», великую книгу, состоящую из озорных новелл, прямо посреди смерти и отчаяния, посреди трагедии, охватившей колыбель Ренессанса, Флоренцию. Будто в назидание нам – чтобы не отчаивались
  • Сергей Юрский: Горе от ума
    Сергей Юрский: Горе от ума
    Он как-то подсчитал, что «играл перед публикой более чем двухсот городов, страны и мира», одолел более ста тысяч гастрольных километров. Прага, Варшава, Париж, Лондон, Нью-Йорк, Токио, Мадрид, Брюссель… Шум аплодисментов и международный успех подсчитать невозможно. Как невозможно дать точное определение такому явлению как Сергей Юрский.
  • Жюль Верн, который описал весь мир
    Жюль Верн, который описал весь мир
    Жюль Верн был первооткрывателем в области научной фантастики, трудоголиком, написавшим огромное количество романов, которыми восхищались Лев Толстой, Тургенев и Салтыков-Щедрин. Но главный свой труд он спрятал в тайник, обнаруженный только после его смерти…
PARA.jpg

BRAK_535х535_story (1).jpg