Радио "Стори FM"
Анатолий Головков: Четыре рассказа

Анатолий Головков: Четыре рассказа

ВРЕМЯ

Когда на деда моего Берко упал возраст 96-ти годов, он совсем не почувствовал ноши. Возраст лег на него как пушинка, и сам дед стал напоминать ангела.

Ангела Уриэля, который велел Иакову спускаться на землю и жить среди людей.

Вот так Берко Зац и смотрел сквозь сосны, поверх верхушек сосен куда-то. Когда переехал из местечка в Ригу, чтобы узнать туманы этого моря и нырнуть в них навсегда. Поэтому в парке у озера, он видел то, что другим за целую жизнь не суждено.

И улыбался.

Мы ничего не знаем про себя, но иногда вспоминаем, чему учили старики и что ими завещано. Сдержанность в поступках и неторопливость в словах. Умение видеть — не просто глазами, а изнутри души.

— Между прочим, душа, — говорил мой дед Берко, сын Йонтеля, торговца книгами, — всё время рвется наружу. Но не получит свободы, пока ей не разрешат.

Никакие события в мире не способны отменить или изменить дату, когда она сядет тебе на ладонь, молчаливая птица. И тогда можно поцеловать ее в белые перья. А все остальное, говорил он, приятные или не очень, предположения. Но вы, говорил, еще так намаетесь, столько сожжете попусту и столько потеряете, что станете мечтать просто выйти утром в чистый сад...

 

У КАМНЯ

— Ну, что, пришли?

Так будто бы спрашивал нас с сестрой Ленкой дедушка на кладбище.

— Пришли, деда Берко!

— Ну, говорите молитву, как я вас учил. Не распускайте сопли только, не люблю я этого. Да и бесполезно.

Ленка доставала листок, разворачивала.

— Да вспомнит Создатель душу деда нашего Берко, сына Йонтеля, отошедшего в мир иной. В награду за то, что мы, не связывая себя обетом, дадим ради него пожертвование. В заслугу этого да будет пребывать душа его в обители вечной жизни вместе с душами Авраама, Ицхака и Иакова, Сары, Ривки, Рахель и Леи, и с душами других праведников и праведниц, обитающих в Ган-Эдене, и скажем: омен!

— Омен, — говорил я.

— Омен, — как бы отозвался дед. А что это там вы положили у моего камня?

— Это я, дедушка, привез тебе частицу Израиля. Там минора изображена.

Подул ветер, ветки лип зашевелились.

Мы с сестрой поклонились и пошли, стараясь не плакать.

Как было обещано.

 

ЗДРАВСТВУЙТЕ, Я ВАША ТЕТЯ!

Что касается тетки моей, Мирры, умнющей и осторожной, как черепаха Тортила, то из ее девяноста лет жизни последние пара-тройка обошлись без ТВ и радио. 

Из своей квартирки на Стрелецкой, в книгах и бронзе от отца, дяди Муни, она слышит лишь колокола Софии. И узнает новости от «Социалки» — что помогает по дому. 

— На Крещатике тихо? — Осторожно спрашивает тетя, наученная уже выкриками и выстрелами. — Так-таки и ладно! Это хорошо. Плохо, что на Песах некому сделать гефилте фиш.

«Социалка» в свою очередь тоже спрашивает, что такое гефилте фиш.

— Ганночку, ви что ли не кушали гефилте фиш? Азохен вэй!.. Так уже сходите за щукой на базар, вот вам гроши!

— Этих денег и на плавник не хватит, тетя Мирра!

— Шо? Налепим вареников. Большое дело!

Обе мои тетки — Мирры. Чтобы не запутаться, мы их называли — Винницкая и Киевская.

Мирра Винницкая унесла с собой в могилу историю семьи.

Она кричала письмами сестре Наташе в Америку: дети, расскажите внукам, что такой-то из нас пал в бою! Таких-то немцы закопали заживо! Таких-то заперли в гетто, и они исчезли как в тумане! Таких-то врачей из наших в Одессе замучили румыны, а таких-то чекисты! И кто из нас в Израиле, кто на Украине, кто в России или в Штатах, кто в Латвии, а еще есть в Аргентине, — и все мы одна семья!

Если та тетка хранительница истории, то Мирра Наумовна, Киевская — доброты и присутствия духа.

У меня сохранилось ее молодое фото. Там тетя такая кокетливая у фонтана, в шляпке сорок седьмого года, в шубке с муфтой, похожей на кота. Ее жених сложил голову на войне, она так и не вышла ни за кого.

— Тот был умница, — говорила она, — а от дураков меня тошнит! И слушай, это же так не по-еврейски...

Это она считала, что если уж нельзя на Шабат покушать гефилте фиш из-за отсутствия щуки, то и вареники сойдут.

Ей смешны болезни и лекарства.

Она презирала надутые ничтожества, как в Москве, так и в Киеве.

А долголетием наверняка была обязана здравому смыслу.

Ах, тетя! Забудет ли кто твои приезды: здравствуйте, я ваша тетя из Киева, и я у вас буду жить!

Незадолго до ее смерти сестра ей говорила:

— Тетя Мирра, если что, раввина звать? Или попа?

Она сказала:

— Нет. Не надо ни раввина, ни попа. Если что — кремируйте, и урну — к родителям, дяде Муне и тете Мане.

Наследство Мирры неохватное, и расписано ею подробно, что кому.

Кому стопку новых простыней со штемпелем какой-то больницы или санитарного поезда, полотенца вафельные.

Кому варенье из розы 1962 года выпуска, черное из вишни для пирога флудена семидесятых годов.

Леночке, племяннице любимой, что поддерживала ее все эти годы, — ящик консервов из краба пятидесятых годов, тушенка армейская, шампанское советское из Нового Света в Украине. Из девяностых. Ленка убеждена, что пока они там в ее квартире разбирали вещи, тетушка наблюдала исподтишка.

Чтобы всё — по справедливости.

И чтобы ничего важного не выбросили.

 

КУШАЙТЕ УЖЕ, СУКИНЫ ДЕТИ!

Бывало, в Одессе прежних времен, когда мы были молоды, а поэтому вечно голодны… Кларнетист Сеня, фанат джаза и Бенни Гудмана, приводил меня в центровой дом к своей тете.

Там в квартире одного якобы профессора, — а на самом деле крупной фигуры на Привозе, — бывали беспримерные застолья.

«Профессорская мама», тетя Роза Боленбойм, метала на стол кушанья твердой рукой, но с таким лицом, словно съела лимон.

— Так-таки ви хотели закусить? Сеня, что поджал жабры? Что ты смотришь, как риба об лед? Ну, кушайте уже, кушайте, сукины дети, и пошли скорее вон! Я приличных людей жду!

Даже бульканье самогона, водки, а потом и еврейского молочного ликера — не помню название! — не могли заставить нас оторвать взгляд от еды.

О небеса милосердные!

А гефилте фиш!

А кисло-сладкое жаркое!

А цимес!

А куриная, дико извиняюсь, шейка с начинкой, таявшей во рту еще до проглатывания!

Но коронным блюдом у этой аидише мамы были вертуты из вытяжного теста.

Тетя Роза Боленбойм брала кусочек теста не больше сливы. И растягивала на столе так тонко, что через тесто просвечивала лампа. Потом резала на полосы.

И вот в них — разную начинку: мясо, творог с изюмом, яблоки, крутые яйца с зеленым луком. Слоев наворачивала не меньше десятка.

Это было волшебно.

Мы уплетали закуску за обе щеки.

— Ви мне тут говорите? Да будет вам известно, ничтожные пьяницы, что Моше, когда вел народ из рабства, лично пытался угостить такими вертутами Всевышнего. Но Всевышний отказался. И повелел, чтобы евреи не отвлекались и шли по пустыне дальше.

Чего она и нам желала.

Не отвлекаться.

фото: unsplash.com

Похожие публикации

  • Корабль на Поварской
    Корабль на Поварской
    Вторую половину жизни, лучшую, Белла Ахмадулина провела в мастерской художника – в доме на Поварской. Это место оказалось идеальной для неё питательной средой. Дом не просто впустил её – он подарил ей любовь
  • «Большой Лебовски»: Герой нашего времени
    «Большой Лебовски»: Герой нашего времени
    В этом году «Большому Лебовски», фильму братьев Коэнов, в каком-то смысле символизирующих американское кино в целом, да и Америку (тоже в целом), исполняется четверть века
  • Охотница за сюжетами
    Охотница за сюжетами
    Дина Рубина – о самом драгоценном подарке, который может получить писатель во время путешествия: нечаянном сюжете
naedine.jpg

bovari.jpg
onegin.jpg