Радио "Стори FM"
Татьяна Хохрина: Сирень

Татьяна Хохрина: Сирень

Как хорошо, что наконец стало тепло!

В Малаховке почти совсем растаял снег и сразу стало сухо, ведь она стоит на песке! Уже полезли вовсю подснежники, совсем скоро раскроются тюльпаны, и вся Малаховка запахнет сиренью. Сирень здесь почти в каждом дворе, но папа мой говорил, что до войны ее было намного больше и пассажиры пригородных электричек понимали, что проезжают Малаховку по бьющему в окна поездов головокружительному аромату сирени.

Довоенное население Малаховки почти не сохранилось даже в потомках. Да и немногим удалось этих потомков оставить. Треть поселка пересажали-перестреляли в довоенное десятилетие. Что неудивительно не только в силу этой славной предвоенной традиции, но и потому, что народ там жил особенный. Все больше интеллигенция, что из бывших, что из новых, не только со старыми дачами, но и со старыми библиотеками и с взращенными ими независимостью, свободомыслием и не принятым тогда благородством. Можно ли, например, представить в 1934 году другое место, где директор школы, собрав всех учеников и учителей на линейку, трясущимися губами объявила: «Сегодня убит Киров. Убит по приказу Сталина» и потеряла сознание. И никто не донес. Ни одной суки не нашлось. Мало какой коллектив мог бы этим похвастаться! В последующие годы многие из этих и других малаховских молчунов, если и сохранили жизни, то прожили их вдалеке от цветущей сирени, поскольку в тундре и тайге она плохо приживалась.

Другой редкой составляющей малаховского населения были обрусевшие (а иногда – объевреившиеся) немцы. Их столетняя малаховская история к войне тоже свернулась, и далее они вынуждены были пытаться засадить сиренью казахские степи. Большинство же малаховчан встретило Финскую, а потом – Отечественную дома, оттуда ушли на фронт и не вернулись. Из папиного класса уцелело трое, включая его самого, да и то один вернулся калекой физически, а другой – умственно, да и пережили они своих погибших одноклассников всего на несколько лет. Мой папа часто говорил, что ему от них прибавка лет вышла...

А в войну и после войны в Малаховке укоренилось полно приезжих (как, например, семья моей мамы), но их словно тоже кто-то специально отбирал, сохраняя особый малаховский дух. Да и вернувшиеся к концу пятидесятых из лагерей были ей на пользу.

И все они с новым усердием начинали сажать сирень. Но Малаховка росла и застраивалась, садов становилось все меньше и она начала напоминать не дачный поселок, а уездный городок. Сирень тулилась к заборам заросших старых участков, буйствовала на Еврейском кладбище и по склонам знаменитого Малаховского оврага.

Про овраг разговор особый. Это не просто овраг, а какой-то доисторический, доледниковый разлом. Он тянулся почти от Томилино через Красково до Малаховки и видел всю изнанку местной жизни. Там устраивались добропорядочные пикники и неприличные попойки, там, говорят, находили клады, но чаще – свалки мусора, там была зона неповиновения и свободы, где проводили досуг и находили себе место уголовники, алкоголики, наркоманы, проститутки и заглядывавшие к ним почтенные отцы семейства, диссиденты областного значения и самостийные курсы иврита. Там можно было потерять, найти, спрятать и спрятаться, а летом – и пожить под звездным небом, если не боишься. Там искали и находили школьных и заводских прогульщиков, потерявшихся детей, обиженных мужей и жен, полоумных старух, а иногда и неопознанные останки. Там занимались школьной физкультурой, бегом, зарядкой, живописью на пленэре, но чаще всего – пьянкой и любовью.

На краю оврага с малаховской стороны стояла старинная знаменитая школа и целая россыпь малюсеньких лавок, магазинчиков, ателье и мастерских. Самый удобный спуск был около керосиновой лавки. Это сейчас она никому не была бы нужна. А тогда пропахший до исподнего керосином огромный Наум Соловейчик – глава этого предприятия – был важнее и могущественней, чем Миллер и Чубайс вместе взятые.

Здесь концентрировались все новости, все советы, все связи и возможности. Керосиновая лавка была источником света и тепла, то есть жизни, общественным советом, кассой взаимопомощи, шпионским центром, сионистским гнездом, советом ветеранов войны и армией спасения. Наум появился здесь в 44-м, комиссованный по ранению, на негнущейся ноге, после того как приехал в родной Симферополь и узнал, что его родители, сестра с детьми и молодая жена с их первенцем дожидаются его в противотанковом рву на десятом километре шоссе на Феодосию. В тот же день Наум развернулся и уехал к троюродной старой тетке в Малаховку и остался здесь навсегда. С тех пор как тетка померла, он и жил в этой керосиновой лавке, ничего и никого не боялся, разве только маленьких детей. Он и засадил задник лавки и всю ближайшую кромку оврага сиренью, утверждая, что она нейтрализует запах керосина. За саженцами этой сирени он ездил в какое-то особенное место, она и впрямь была необыкновенная, а каждому кусту Наум дал родное имя. И последняя шпана, саранчой проносившаяся по дачным участкам и мешками возившая сирень на московские рынки, даже в горячке не притронулась бы к Наумовой сирени. Убил бы.

Потом в Малаховке провели газ, в керосине не стало необходимости, магазинчики и прочую рухлядь вдоль оврага снесли, керосиновую лавку закрыли.

Я помню, как пришел папа с работы с каким-то опрокинутым лицом и хриплым голосом сообщил: «Наум поджег керосиновую лавку, стоит и смотрит, как она горит». Наутро Наум из Малаховки исчез.

А весной по его сирени словно Мамай прошел и его родные погибли второй раз.

Сейчас аккурат на месте того пепелища расположен мемориал погибшим в войну жителям Малаховки, и горит вечный огонь. Словно на керосине из наумовой лавки…

Честно говоря, мемориал довольно убогий, нищенский, притулившийся у спуска в овраг. Около него чаще справляют нужду, чем преклоняют голову. Да и в списках не хватает доброй половины той Малаховки, которая сгорела в пламени войны – о них было некому вспомнить и сообщить.

И только сзади обелиска, на самом краю оврага из не вытоптанных и недоломанных побегов вымахал куст сирени и именно он – настоящий памятник тем не вернувшимся школьникам, их отцам, дедам, соседям, Науму и всем, кто жив только в нашей памяти.

Похожие публикации

naedine.jpg

bovari.jpg
onegin.jpg