Радио "Стори FM"
Navka.jpg

ara.png honor 2.jpg

Вам и не снилось

Вам и не снилось

Гамаюн

В конце 70-х в Столешниковом, слева, если к Тверской спиной стоять, был винный магазин, и в нём работала девушка невероятной толщины, уже даже не кустодиевской, а много, много богаче. И невероятной красоты. Сметанно-белое без румянца лицо, а волосы, брови, глаза − чёрные. Совершеннейшая райская птица Гамаюн. Иранская какая-то. Она иногда выходила из подсобки в тёмном платье до полу, спокойно так и непонятно смотрела, и в магазине наступала тишина. Все мужики (а там, по причине ассортимента, в основном мужики стояли) тут же дурели, замолкали и просто смотрели, остолбенев. А что тут скажешь? Прозрачные, подсвеченные дорогие коньячные бутылки, оранжевое такое сияние, и, заслоняя этот фон, − необъятная, пышная, бело-чёрная она.

Я думаю, что родись такая во времена, когда полнота была в моде, из-за неё велись бы войны кровопролитнейшие, до кирпичного крошева, до голой земли, до воронья в тишине. Племена и народы бы исчезали, и язык бы их забывался. И на разорённых фундаментах росли бы маки и репейник.

Но полнота в моде не была. Модно было «доска, два соска». Сапоги-чулки, яркая юбка выше коленок. Коленки-то как хороши, как они манят и мелькают, светлые, многие сотни их, особенно если взять бухла, и с запасом, и принять на грудь, и пройтись с ребятами по тёплой летней Москве, в сгущающихся сумерках, в вечернем переплеске огней, голосов, обрывков музыки и смеха, и безо всяких там непонятных птиц.

 

Летун

В советское время не поощрялось переходить с одного места работы на другое. Во всяком случае, в 60-е годы. Потом-то как-то всё равно стало, по моим ощущениям. Не знаю почему. То ли это было психологическое наследие крепостного права, то ли лагерная система не отпускала, то ли существовали какие-то экономические соображения (какие?). Не хватало людей после войны? Ума не приложу. А приложу, так криво.

Но я про слова. Тогда существовал специальный термин «летун». Это тот, кто часто меняет место работы. Помню, в детстве − заголовок в газете: «Летунам – заслон».

Мне представилась стая крылатых существ, полулюдей, полуальбатросов каких-то и развёрнутая во всю ширь сетка, загораживающая серый небосклон, и то, как они бьются об неё, теряя перья, а облететь не могут.

Потом взрослые объяснили.

Позже вспомнила про это, когда прочитала у протопопа Аввакума про ангела: «Нигде ему не загорожено».

А летунам заслон.

 

Несуны

Поскольку в магазинах в советское время ничего хорошего не было, или было, но с очередями, или было, но в другом городе, или было не моего размера, или надо было записаться и приходить на ежедневные переклички в шесть утра, а кто не пришёл, того вычёркивали, или ещё происходило что-нибудь, мучительно державшее в напряжении, то принято было «выносить».

konservy.jpg
"Реклама - двигатель торговли". Так изображали советское изобилие в 70-е

Выносить – значило воровать, но зачем же такие грубые слова? Собственно, воровством это никто не считал: воровство – это когда ты воруешь у частного человека, чего приличные люди себе никогда не позволяли, если не считать воровства книг − книги приличные люди воровали, а другие приличные люди, хозяева этих книг, никак не могли этого допустить и строго стояли на страже своих духовных сокровищ. 

Воровать книги даже считалось доблестью и объяснялось высокими культурными запросами. Человеку хочется иметь сборник стихов или книгу по искусству − что тут скажешь?

Жажда у него духовная.

Некоторые так прямо не тащили с полок, а брали почитать; понятно, что никогда не возвращали. Так что хорошим тоном было надписать на книжке, на форзаце: «Из книг такого-то», − экслибрисы же не у всех. А грубые люди выставляли табличку с грубой надписью: «Не шарь по полкам жадным взглядом, здесь книги не даются на дом!»

У меня много чего украли. В частности, пришла университетская подруга со своим молодым человеком, и он вынес в своём портфеле несколько редких книжек, выдернув их опытной рукой с полки. После, я слышала, его побили, а то и исключили из комсомола, так как он фарцевал и торговал джинсами, но это пусть, а он, сука, продавал половинки джинсов, то есть одну штанину, запечатанную в пакет, наваривая тем самым вдвойне с каждой пары.

Частное воровство справедливо считалось скотством и подлостью, воровство у государства – доблестью и восстановлением кармического баланса. «Всё вокруг колхозное, всё вокруг моё!» − приговаривали остряки. Также существовал расхожий стишок-лозунг: «Ты здесь хозяин, а не гость − тащи отсюда каждый гвоздь!» Лично я как работник издательства тоже тащила свой гвоздь; в моём случае это была бумага (хорошая, белая), резинки, клей. Лента для печатной машинки – чёрная и двухцветная немецкая. Ножницы. Белилка для замазывания опечаток − с кисточкой, капиталистическая! А не сраная социалистическая, с лопаточкой. Кто красил ногти, сам, из баночки, тот понимает разницу между мягкой кисточкой и твердой лопаточкой! Разница как между асфальтовой дорогой и булыжной.

Правда, это не совсем было воровство, так как все эти предметы нужны мне были для редакционной же работы, только на дому. Отрезать, приклеить и замазать. А потом, когда замазка подсохнет, поверху любовно вывести печатными буковками новое слово. А бумагу, конечно, я брала для себя, но это тоже было не воровство, а скупка краденого − я за неё платила. Тётка-завхоз крала у государства и продавала мне, а деньги клала себе в карман. Нам обеим было выгодно.

А вообще, несли все и всё, и опять-таки существовала и в зубах навязла шутка про русский народ: «Вынесет всё, и широкую, ясную…» 

stiralka.jpg

Простой трудовой народ, рабочий класс, нёс с фабрик и заводов еду. Классика – шоколадные конфеты в высоко взбитой причёске. Какой козёл полезет ворошить женскую укладку? Другие места туловища менее безопасны: выходящих обстукивали, обшлепывали, как сейчас делают в аэропорту (выборочно, как я понимаю), а носить-то надо каждый день, рано или поздно попадёшься. Так что колбасы в промежности или обёртывания ветчиной были не самым удачным решением. Хотя интравагинальная бутылочка коньяка к Новому году лишней не была и доставляла радость всей семье.

Но это несли себе, покушать. А на продажу, малым оптом – это уже проблема. Так что выкручивались как могли. Перекидывали через забор. То есть выйдут покурить из цеха, прогуляются до забора – и перекинут через него пару-тройку чего они там украли. Или катят в дырку под забором, смотря какая конструкция. После же смены, смело и открыто глядя в глаза охране – на, обшарь, я чист, − идут в переулочек собирать урожай.

У нас одна знакомая жила в таком переулочке. Крылечко её дома выходило в глушь и лопухи, а сбоку забор. Вот вышла она на крылечко вытрясти половичок, глядь, а из-под забора выкатывается голова сыра, хорошего, сорт «голландский». В красной оболочке такой. Она, конечно, хвать его − и давай с ним кофе пить.

Интеллигенция же воровала совсем другое. В пищевой отрасли интеллигенция не работала, она сидела по институтам, школам, музеям, издательствам и прочим культурным учреждениям. А что там возьмёшь? Вот я, как уже сказано выше, воровала клей и белилку. (Книг ведь в редакции нет, книги не украдёшь. Книги собственной редакции можно приобрести по блату, и при отсутствии этих книг в магазинах это очень ценно, но это другая сторона совкового идиотизма.) У технической интеллигенции было больше возможностей, их жизнь была интереснее.

Существовал целый пласт фольклора о воровстве в научных институтах. Скажем, оборонный институт − охрана там строгая. Но разве настоящий учёный отступит перед сложностями? Вот Николаю Ивановичу нужно вынести лист целлулоида. Ну надо ему. А это 50-е годы, значит что? Значит, кожаное пальто до полу и шляпа. Вот Николая Ивановича в лаборатории обёртывают целлулоидом, обматывают верёвочкой, сверху – пальто. И идёт Николай Иванович, семенит через проходную. Прошёл. На улицу вышел. Теперь надо сесть в машину. А целлулоид ниже колена, в нём не сядешь! Тогда два приятеля берут Николая Ивановича, кладут его, как трубу, горизонтально и вдвигают на заднее сиденье «Москвича» (старой модели, мышонка такого серого). Дверца не закрывается немножко, но ехать недалеко!

Или вот трубу надо вынести. Заметят. Тогда пятеро учёных ставят подряд пять портфелей, укладывают трубу вдоль, пропуская её под верхними крышками, застёгивают на замки, берутся за ручки и несут этот спаянный суперпортфель как единое целое. Кто запретит им идти так плотно, прижавшись?

Это наводит на мысль других учёных, задавшихся дерзкой целью вынести трансформатор. Ну, мощный трансформатор – большая вещь, ни в портфель не войдёт, ни под костюмом не утаишь. Так придумали разыграть сценку «озорная молодость». Один водружает себе на спину трансформатор, крепит его лямками, сверху пиджак, и перед будкой охраны его товарищ вдруг с весёлым гоготом вскакивает ему на спину: вези меня, и-го-го! И резво пробегают мимо вахты. Вахтёр только улыбается в усы и качает головой: ох, молодёжь…

Классическую схему, сводящуюся к тому, что человек выносил в вёдрах мусор, вызвал подозрение, мусор высыпали, порылись в нём, ничего не нашли и пропустили мужичка: иди, – это-то все знают? Что же крал мужичок? Задачка на сообразительность. Мужичок крал вёдра.

Мой любимый пример – это случай, когда сотруднику нужен был лист фанеры, большой, метра 2х2. Ну уж это-то невозможно украсть, правда? А интеллект на что? Сотрудник идёт к начальству, держа в руках маленькую фанерку – размером с лист бумаги А4. Из такого ничего для советской промышленности не сделаешь, бесполезный он! Сотрудник делает скучное лицо. «Иван Иваныч, фанерку вынести можно будет?» Начальник смотрит: можно. «А на вахту записочку?..» Начальник пишет записочку: Сидорову можно вынести фанеру. Сидоров выносит свою фанеру 2х2.

Зачем технической интеллигенции труба, фанера, вёдра, целлулоидный лист, трансформатор, много чего ещё? Так в магазинах же нет ничего, а технические люди − они рукастые. Дачка шесть соток, что-нибудь прикрутить, забить дыру, вкопать там что-нибудь. Дайте технарю моток проволоки – будет антенна для телевизора, и можно будет, ударяя кулаком по верхней его крышке, добиться даже изображения и посмотреть, не знаю, «Кабачок 13 стульев» с пани Моникой и паном Гималайским.

Рабочий класс выносит закусь и вообще еду, флаг ему в руки! Технарь выносит детальки и фанерки, исполать! Осмысленные, направленные действия! Но вот смешивать эти два потока не стоило бы, добра не будет. Так, если рабочий попадает на производство вещей несъедобных и вообще ему непонятных, тут и начинается повальная кысь, тут и закручиваются воронки национального безумия, тут филин ухает в лесу и кикимора хохочет из болота.

Один предприниматель рассказал мне такую историю. У него в чистом поле завод по производству мощных магнитов. Размер у них маленький – с двухрублёвую монету, а мощь большая. Используются в космической промышленности, больше ни зачем не нужны. Нанял местных – Суздаль, скажем. Может, Углич. Вот стал он магнитов недосчитываться. Воруют, а как воруют – непонятно. Думали, подстерегали, расспрашивали − наконец выяснили. Мужики построили на крыше деревянную катапульту и выстреливали магнитами в чисто поле, в широкое раздолье и духмяное разнотравье, которое так любят наши почвенники. А по полю с железными палками ходили их жёны и собирали магнитики в туеса и белые платочки. Предприниматель не понимал, он спрашивал мужика: ну зачем они тебе? Зачем? Зачем ты наносишь мне бессмысленный урон? Ничего не отвечал мужик, только смотрел в пустоту голубыми глазами, в которых ничего не плескалось, ничего не отражалось, ничего не зарождалось.

«Бей русского − часы сделает!» − записал лихую поговорку Владимир Даль. Верю, сделает. Если поймёт, зачем они ему. Пока что ни к чему: ведь время на Руси стоит застыв, века остановились, цель невнятна, смысл потерян. Но как солнцу садиться − тихий посвист деревянной катапульты, и там, в некошеных травах и беззвучных ромашках, по вечерней росе, бредут русские жёны с железными посохами и белыми узелками, и умом не понять их, и аршином, конечно, не измерить.

 

Сходить в магазин

Советская торговля тоже была удивительно устроена, нынешним людям не понять. 


Товары были социалистическими и капиталистическими. Капиталистические товары советским людям нельзя было ни знать, ни видеть, они поступали в «Берёзки» и оттуда расползались по блатным (номенклатурным) гражданам и по спекулянтам. Поскольку у всех, у кого были какие-то деньги, были и знакомые спекулянты, то капиталистические (хорошие) товары были у всех. Но не часто. Дорого очень.

Скажем, нас у мамы-папы было пять дочерей. На нас, понятно, одежды было не напастись, на кобыл таких. И все хотят хорошее, а плохого не хотят. Обувь тоже. Где её возьмёшь? Я помню, в 1974 году собралась в Коктебель. А сандалий нет. В магазинах нет. Боты «прощай молодость» есть. Тапки без задников, войлочные, так называемые «ни шагу назад», − пожалуйста. Туфли какие-то страшные − тусклые, румынские, какашечно-коричневые, со шнурками − это есть. 

В 1974 году невозможно себе было представить на женщине туфли тусклые, румынские, какашечно-коричневые, со шнурками, то есть представить можно, но это если такая женщина уже повесилась с горя и, обутая соответственно, болтается в петле.

nevesty.jpg
Дом моды. Мечта невесты 80-х годов.
У нас был родственник-француз, о нём петь и петь, пока струны не порвёшь. Вот я его и принудила пойти со мной в «Березку» и купить мне хорошие туфли на свадьбу. Он был жадный до синевы, лишь слово «свадьба» что-то в нём шелохнуло, да и то только потому, что ему от папы тоже было нужно кое-что, а именно копия указа Александра II из архива. О том, что он граф. Ему − указ, мне − туфли на каблуках, не знаю, справедливый ли обмен?

Так что я на своей свадьбе была в остромодных лодочках фирмы «Габор», на высоченном каблуке и маленькой платформе, цвета коньячного. Платье на мне было из свистящего ацетатного шёлка в больших жёлтых цветах, короткое и общёлканное по фигуре, так как моя портниха Валентина Иванна воровала ткани без всякого зазрения совести. Как-то я пришла к ней без звонка, нагрянула. Смотрю, а у неё на диване подушки в чехлах из тканей, предназначенных на наши платьица и юбочки, − не успела спрятать. Густо-густо покраснела Валентина Иванна... но я не о том.

Я о том, что ни в общёлканном платье в цветах, ни на габоровских наборных каблуках на море не поедешь и на горы не полезешь. Сандалии нужны. А их нет. И я через знакомых разыскивала старух, которые бы помнили 1919 год и, соответственно, умели бы плести сандалии из верёвок; и мне такую старуху даже нашли, но закавыка была в том, что в магазинах в 1974 году верёвок не было.

Я уж не помню, как я тогда выкрутилась, но помню, что в нашей компании, ходившей в горы, была женщина в летнем пальто. Это в жару 30 градусов! Я тихо спросила: это она что?.. И мне тихо ответили: а у неё платья нет.

У нас тоже была спекулянтка, хотя маме мешали принципы: мама считала, что спекулировать нечестно. Но мы с мамиными принципами не считались, мы разрешали ей иметь своё особое мнение, а нам нужны были хотя бы иногда красивые капиталистические товары! Так что мы с сестрой Наташей купили себе у спекулянтки одинаковые финские пуховики на кнопках, и наша невестка тоже такой купила, и мы как дуры ходили в совершенно одинаковых пальто, но это было всё равно круто. Вам, нынешним, не понять.

Ещё круто было иметь мохеровый шарфик. Мужчины носили. А я была у нашей спекулянтки дома, так там вся квартира, все серванты и полки были заставлены хрусталём, как у спортсменов бывает кубками и наградами. А на двуспальной кровати было постелено необъятное мохеровое покрывало в шотландскую клетку, размером, наверно, 2х3 метра. Это производило такое же оглушительное впечатление, какое производили, наверное, на гостей хоромы Чурилы Плёнковича, былинного иностранца и убийственного красавца: пол в его хоромах был серебряный, а потолок обит чёрными соболями.

Чурила Плёнкович плохо кончил; спекулянтка, боюсь, тоже.

А социалистические товары можно было купить в Москве в особых магазинах: «Ванда» торговала польскими тенями для глаз, соседняя с ней «София» − каким-то кошмарным розовым маслом, от которого у всех, кого я знаю, болела голова, как у булгаковского Понтия Пилата. Ещё был «Лейпциг», а на краю света, на оврагах, стоял «Ядран».

Один раз я в этом «Ядране» была. Там «давали» водолазки, называемые «банлонами», а иногда даже и какие-то кофточки. Но «давали» − это не просто «продавали», как могут подумать нынешние наивные люди, ностальгирующие по совку. Не-е-ет, это так просто не делалось.

Кофточки продавались запечатанными в целлофановый пакет. Распечатывать и примерять их было нельзя. Почему − не спрашивайте. По кочану. Сначала купи, а потом и примеряй! А поскольку крой был, прямо скажем, югославский, то есть неизвестный и непривычный, то угадать, какого размера тебе нужна кофточка, было невозможно. А вдруг в груди тесно? Или рукава болтаются? Так что женщина сначала билась в очереди, напирая на прилавок, затем выхватывала две кофточки примерного размера − не подойдёт одна, другая сгодится, − и, потная и растрёпанная, выпрастывалась из людского моря наружу, на овраги. И там, среди незаасфальтированных ям, распечатывала пакет и мерила на себя кофточку. Много там стояло похожих друг на друга озабоченных женщин и, мало стесняясь мужчин, мерили на себя кофточки. Чего их стесняться, это не те мужчины!

А если, как в общем-то и планировалось, кофточка не подошла, её тут же клали назад в пакет и продавали другой женщине, размером поменьше. Их много вокруг стояло и бродило.

И вот я взяла с бою кофточку, выбралась, распечатала, примерила − не подошло, − положила назад в пакет и продаю какой-то даме. Тут подходит милиционер − их там было как блох. И говорит: «Пройдёмте в отделение. Вы занимаетесь спекуляцией!» Дама испугалась и убежала, только пыль с оврагов поднялась в тихий воздух. Я говорю: «Нет, спекуляцией я не занимаюсь». – «Вы занимаетесь перепродажей, а это спекуляция». «Спекуляция, − говорю я, − это если бы я перепродавала с выгодой. А я продаю за ту же цену, за которую купила. Нет в моих действиях никакого состава преступления. Мы с вами только время потеряем». Милиционер подумал и рукой махнул.

Но это мне крупно повезло. А мою сестру Катю в точно такой же ситуации − ей было в груди тесно − поволокли в ментуру и там составили акт и оформили привод. Думаю, она начала по своей привычке искать правды, качать права и орать на представителя властей − как Лимонов на Триумфальной площади.

Но сестра Катя мне про это не рассказывала, а узнала я про этот эпизод из её криминального прошлого случайно. Году эдак в 1992-м стою в магазине на Полянке, держусь я за карман, и тут ко мне подходит незнакомый мне гражданин. В смысле женщина. «Я, − говорит, − журналист и недавно проходила мимо нашего районного ОВИРа. Там они документы выбросили, личные дела. Я покопалась в них и выбрала оттуда папки со своим делом и с несколькими знакомыми тоже взяла. И ваше дело у меня есть. Хотите, сбегаю принесу? Я рядом живу». «Несите», − говорю. Она сбегала и принесла. Там и анкета моя последняя, и копия приглашения в Грецию, и ещё какие-то справки, и − на зелёненькой бумажке − строгое указание. Донесение, можно сказать. Что в семье у Татьяны Никитичны Толстой неблагополучно. Сестра с приводом. Наклонности у семьи, стало быть, тревожные. Обратите внимание и будьте бдительны.

Вот что такое сходить в магазин при советской власти.

Автор: Татьяна Толстая

фото: НАТАЛЬЯ ЛОГИНОВА/RUSSIAN LOOK; PHOTOSHOT/EAST NEWS; НИКОЛАЙ АКИМОВ/ТАСС; МИА "РОССИЯ СЕГОДНЯ"; ВАЛЕРИЙ ЗУФАРОВ, ДМИТРИЙ КАРАЧУН/ТАСС

 

В издательстве АСТ (редакция Елены Шубиной) вышла новая книга Татьяны Толстой «Войлочный век».



Похожие публикации

  • Бои без правил
    Бои без правил
    Посёлок Переделкино не мог не привлечь внимание красавиц и умниц, задыхающихся в незаслуженной безвестности. Всего в пяти километрах от МКАД – целый городок, собравший вместе гениев, небожителей и литературных функционеров
  • Гении места
    Гении места
    Писательскому посёлку Переделкино скоро будет 80. Но есть человек, который живёт там 81 год, – он въехал туда ребёнком. Поэтому рассказ об обитателях переделкинских дач – великих, средних, средне-великих – лучше начать не с писателя, а с писательского сына, Вячеслава Всеволодовича Иванова, «последнего энциклопедиста»
  • Галантерейные амбиции
    Галантерейные амбиции
    В начале прошлого века в России происходило строительство нового мира. Человека тоже решили обновить. В частности, ковали новую женщину улучшенной модификации. Начали с первых дам страны. Как у них получилось?