Радио "Стори FM"
Незримые весы

Незримые весы

Чем были книги последнего классика советской детской и юношеской литературы Анатолия Алексина для думающих подростков той, уже не существующей страны? Огромным куском жизни. Но почему они нас, давным-давно выросших и живущих в иной реальности, и сегодня держат и не отпускают?

 

Начнём с того, что его истории никогда не предоставляют возможности альтернативного прочтения – только того, что задумал автор, который твёрдой рукой ведёт читателя по умело проложенной дороге. Свернуть нельзя. В принципе, и задуматься тоже: всё уже продумано, остаётся внимать. У Алексина вы не найдёте красивых описаний, например пейзажей, вообще ничего, что обычно создаёт воздух произведения. Он не доставлял себе удовольствия нарисовать словами нечто приятное, нежащее душу. Только необходимое. Каждое предложение, как стрела у меткого лучника, летит в цель. И добивается этого Алексин приёмами, которые выработались у него к концу 60-х годов и вовсю применялись им в 70-е – время расцвета его прозы.

Две трети русской литературы, а если брать конкретно советскую, то все девять десятых построены на том, что писатели жмут на чувство стыда. Советского человека усовещивали и взывали к его чувству долга не только не принимая во внимание возраста – не жалея даже нежных созданий. Помните выражение: «Пионер, ты в ответе за всё»? Да, с отроков спрашивали будь здоров! И Алексин – в авангарде той литературы для подростков, которая растила их так, что потом можно было «гвозди бы делать из этих людей». 

Но кто на излёте советской власти, пережавшей по части «гвоздей», повернул бы «головы кочан» на призывы к морали и нравственности? И те приёмы, что оказались востребованными во времена «оттепели», уже не работали: тогда книги, фильмы, спектакли предостерегали от потери собственного «я», утраты таланта, опасности скатиться с высоких помыслов в мещанское болото. Однако слаб человек, и проблема сохранения своей личности мало кого волнует, когда люди устали и просто хотят «пожить по-человечески» – именно эти желания возобладали в эпоху застоя.

Лозунги и тонкие намёки равнодушных не берут. Но есть вещи, наиболее глубинные, последние, которые опасно проверять на прочность. К примеру, страх одиночества, отверженности. Или опасение стать предателем, то есть отступить от чего-то важного и перейти в сферу, где действуют иные законы. Или боязнь причинить страдание ближнему. Причём проявить нечуткость, обидеть кого-то – некрасиво, но не обязательно наносит урон совести. Душевное страдание – это часто, да ещё в среде неверующих, «лирика», ничего страшного, пройдёт. 

Другое дело – телесная пагуба. Как, в представлении средневековых людей, мучили грешников в аду? С ними не вели воспитательных бесед, а жарили на сковородках и варили в котлах. Получается, душу мытарили плотски. Может, потому, что истязание плоти издавна считалось более коротким и действенным путём и наказания, и вразумления, и устыжения? Оскорбить человека словом обычно не так страшно и позорно, как оскорбить действием, даже матерное выражение переживается не так, как поставленный кому-то синяк под глазом. Кстати, большие писатели, то есть имеющие дело со словом и магическую с ним связь, никогда не относились к нему как к самому сильному инструменту воздействия: настоящие, физические боль и радость, в их представлении, оказывались не слабее.

Ни у одного русского прозаика нет такого количества больных, как у Алексина. Почему он часто пишет о недугах и активно вплетает их в повествование? И не какие-нибудь гастрит или растяжение связок усложняют жизнь героям и их близким, а онкология, диабет, сердечные недомогания (чуть ли не в каждом втором произведении), умственная отсталость и даже помешательство. Представьте себе, что Пушкин стал бы описывать, чем болели родители Петруши Гринёва и как это повлияло на его судьбу: например, из-за маминой гипертонии – или как она называлась в прошлые века? – мальчик не поехал к месту службы. 

В те времена в литературе вообще не придавали особого значения недугам, они играли всё большую роль с развитием медицины – каждому хочется пожить подольше. И с уменьшением религиозной составляющей в культуре: люди стали бояться отбросить коньки раньше времени, не святые Себастьяны, чай. Телесные муки стали восприниматься не как то, что закаляет, а как то, что может сгубить. У Толстого некоторые действующие лица хворают. У Чехова – ещё чаще, хотя он, сам будучи больным и врачом и потому знавший цену физической немощи, на медицинских подробностях в своей прозе не настаивал.

Советская литература о врачебном писала достаточно, и чем дальше, тем больше. Но Алексин превзошёл всех. Болезням, которыми страдают его персонажи, сплошь и рядом отведено значительное место: если у кого-то слабое сердце или рак, это становится своего рода двигателем сюжета, а то и его основой. Заболевание же, возникшее по чужой вине, встречается в самых мощных по воздействию произведениях Алексина: перенервничала женщина из-за звонка невестки, сообщившей, что сын попал в больницу, как оказалось, с несерьёзной травмой, – и вот стремительно развился диабет. 

Издёргалась другая, в «Безумной Евдокии», оттого, что дочь не вернулась из похода вместе со всем классом, – случилось «реактивное состояние» и как следствие лечебное учреждение соответствующего профиля. Притом что изначально героиня страдала пороком сердца, и тут автор отчасти интригует читателя, пуская его воображение по ложному следу – единственный, наверное, случай в мировой литературе, когда в качестве загадки выступает возможная реакция организма на стресс. Нет, с книгой Алексина не расслабишься, вспоминается даже грубоватая поговорка про расстройство желудка и золотуху.

Что до читательского восприятия, то, судя по себе, признаюсь: все эти хворобы сначала держат в напряжении, как триллер, и заговаривают, как деревенская бабка, – не перечь папке с мамкой, а то видал, что бывает? Но потом, по мере взросления и убывания веры в воспитательные пугалки, начинают удивлять: а по-другому нельзя? Зачем буквально выдавливать из человека жалость? Разве можно вызвать любовь, которая, как известно, превыше всего, обращаясь к понятиям хоть и почтенным, но стоящим в иерархии человеческих ценностей ниже, – к совести или чувству долга?

Напомню, что в советском обществе из ребёнка отчаянно старались воспитывать «хорошего человека». В сторону тех, кто не поддавался, по любой причине – глухости, глупости или повышенного чувства собственного достоинства, разворачивали «тяжёлую артиллерию» – призыв подумать о родителях. Иначе – эгоист, отщепенец, что из него вырастет?..

Прочитать материал полностью можно  в номере Январь 2018

Автор: Ирина Кравченко

фото: Валентин Мастюков/ТАСС  

Похожие публикации

  • Шукшин
    Шукшин
    Сергей Гармаш на примере рассказов и фильмов Василия Шукшина размышляет о том, почему в отечественной литературе счастливые концы спрятаны
  • Шекспир
    Шекспир
    Писатель Михаил Веллер рассказывает о том, какую роль в жизни каждого человека может сыграть монолог Гамлета «Быть иль не быть?»
  • Юрий Башмет
    Юрий Башмет
    У художника Ренуара была следующая жизненная философия. «Я, − говорил он про себя, − как пробка в воде». Имел в виду: несёт по течению – и пусть несёт, прибило к берегу − значит, так надо, потому что, куда нужно, обязательно и так вынесет. Вот и Башмет всё время повторяет: все его удачи в жизни дело случая. Всё складывалось само собой. Но что-то же помогало ему рано или поздно оказываться в выигрыше. Так что же помогло?
MAY.jpg

redmond.jpg aromateka.jpg
gen87.jpg