Радио "Стори FM"
Navka.jpg

ara.png honor 2.jpg

Вера Павлова: Молочные реки

Вера Павлова: Молочные реки

Пляж на Лазурном Берегу. Женщины топлесс. Девочка лет семи угрюмо поливает из лейки гладкие грудки. Я её понимаю.

– Зачем тебе этот купальник?

У тебя же ничего нет! –

Бабушка. Мама. Тётя.

Каждая по три раза –

достаточно, чтобы понять:

всё – это грудь, это груди.

И много пришлось сносить

лифчиков, чтобы открылось:

тогда у меня всё было.

Только тогда. А теперь –

Грудь со звёздчатым шрамом

да страх за любимых. И только.

Ничего не было – долго. Почти у всех одноклассниц уже было. К щенячьей радости одноклассников. Которые проверяли, носим ли мы лифчик, проводя рукой между лопаток. И убегали с диким ржанием независимо от результата исследования. Милехин однажды проверил Тихомирову. А она ка-а-ак развернётся, ка-а-ак врежет ему, недомерку!  Результат? Сотрясение мозга. Тихомирова начала носить лифчик раньше всех. Я – из последних.

Утёнок был гадок и гадко-прегадко одет,

с худыми ногами и тонкою длинной косою.

Лишённый особых царевно-лебяжьих примет,

он громко, нахально, прилюдно гнушался собою.

Открылось утёнку, что все, поголовно, скоты,

что радости нет и, наверное, больше не будет.

И страх темноты перевешивал страх высоты.

И больно чесались невылупившиеся груди.

Вылуплялись – по одной. Пришлось идти к врачу. Хирургу. Потому что правая росла, а левая нет. Ну и насмешили мы с мамой этого врача! И выслушали лекцию про то, что природа не знает симметрии. «Всё будет хорошо, амазонка!» – напутствовал меня хирург. Читательница приключенческих книг, я знала, что Амазонка – это такая река. Врач ошибся – симметрия победила. «Вера, у тебя красивая грудь!» – сказала бабушка, поливая меня из ковшика – отключили горячую воду. А бабушка была всегда и во всём права.

Под свитерком его не спрячешь,

мой первый лифчик номер первый,

когда, гуляя по двору,

его ношу, и всякий смотрит,

и всякий видит, несмотря

на то, что складываю плечи

и что крест-накрест руки. Трудно

дышать – затянуто дыханье

подарком, сделанным мне мамой

вчера, как будто между прочим.

Как – сразу первый? Вы правы, милые читательницы. Сначала – нулевой. Ямб попутал.

А кто такие амазонки, стало ясно после встречи с другим хирургом. Который с операционного стола на руках отнёс в палату – через весь коридор, в другое крыло больницы, – приговаривая: ничего-ничего, сделаешь пластическую операцию, я сам сделаю. Жалел меня, двадцатилетнюю.

Тает заморозка.

Не заплакать силится

безымянных тёзка

и однофамилица.

Не услышишь стона

в чистой, светлой, праздничной

операционной.

Крики в перевязочной.

В палате нас, амазонок, было шестеро. Мне принесли из дома гитару. Мы пели песни про любовь.  Секстет назывался «Мастит».

С симметрией было покончено. Но не с млекопитанием! И дитя засыпало у груди, и я засыпала следом, и только молоку не спалось. И текли, текли молочные реки в кисейных берегах…

Только кормившей грудью

видна красота уха.

Только вскормлённому грудью

видна красота ключиц.

Дадена только людям

Создателем мочка уха,

только ключицами люди

немного похожи на птиц,

в ласках нечленораздельных

ночами туда летя,

где, колыбель колыбельных

качая, плачет дитя,

где на воздушной подушке

не спят, но делают вид,

звёзды, его игрушки.

И не одна говорит.

Грудное молоко молитвы… Так хотелось, чтобы молока было побольше, что съела за один присест банку сгущёнки с сахаром. Бедная Лиза с головы до ног покрылась сыпью.

Моя любимая икона – Млекопитательница.  «Древнейшее изображение с этим сюжетом представляет собой фреску в римских катакомбах св. Присциллы (вторая половина II в. н. э.). Это одновременно является древнейшим известным на сегодня изображением Девы Марии». (А я и не знала! Спасибо, Википедия!)

Меня не видели ни среди

живых, ни среди мёртвых,

когда Младенец спал у груди.

На лицах, ликах и мордах

дрожали отсветы ночника.

У девочки – страх, усталость –

почти что не было молока.

Но – чудо! – и мне досталось.

Похожие публикации