Радио "Стори FM"
Мальчик и его меч

Мальчик и его меч

Сказка ложь, да в ней намек

От редакции

На книжкой ярмарке Нон-фикшн, 25-й по счету, юбилейной, издательство Самокат», одно из лучших в разделе детской литературы, представит сказку «взрослого» писателя Александра Давыдова «Мальчик и его деревянный меч».

Сказка - совершенно завораживающая, «трехслойная» (а может, и многослойная), простая и непростая одновременно, как, в общем, и полагается настоящим детским книжкам. В каковых, если они стоящие, вместе со скрытым, ненавязчивым «поучением» подрастающему поколению, должно, по идее, быть запрятано многое: ну, примерно как здесь, у серьезного вообще-то писателя Давыдова. При этом остроумного, в отличие от многоумных начетчиков. Скрытые «воспитательный» момент, - это, скажем так, слой первый.

(Нашел же Юрий Стефанов, автор послесловия к сказке Давыдова, в первом по счету «Незнайке» скрытую пародию на устройство СССР, страну «коротышек». Никому до него такое в голову бы не пришло).

Так и здесь, в «Мальчике» с его деревянным мечом присутствует и исторический фон с отголосками событий ХХ века, который наверняка узнают взрослые (слой второй), ну и, так сказать, духовный аспект (третий), который в послесловии разъяснил как раз тот самый Стефанов, выдающийся культуролог и знаток мифов (только не пугайтесь, товарищи) . И, пожалуйста, без догм, это все-таки детская книжка (ну, для детей начиная с двенадцати лет) – тут уж потребна непредвзятость, взгляд умный, но чистый, наивный и мудрый одновременно. Именно эта книга – для умных детей и для умных взрослых, это важно (запомните).

И еще: ни в коем случае не пропустите «уйдисловия», как говаривала Алиса, то есть послесловия: после удовольствия прочтения сказки вы наверняка получите еще одно, несравненное, как пишут в одах, славя предмет восхищения. Именно что несравненное – расширите свое понимание. Читайте вместе со своими детьми, советует редакция Story.     

 

Предисловие Александра Давыдова
(для детей)

2.jpg

Мой юный друг, вообще-то я пишу книги для взрослых, а эту сказку-быль сочинил для своего сына, чтобы в занимательной форме ему передать свой жизненный опыт и понимание мира, в котором существуем. Сыну тогда было лет десять, ему она понравилась. Но сперва я не собирался её печатать. Прошло ещё много лет. Успел вырасти и внук, которому моя быль тоже в детстве нравилась. Честно говоря, я уже позабыл о ней, когда на неё вдруг наткнулся в старых рукописях. Сам перечитал и с внуком посоветовался. Мы оба решили, что сказка вовсе не устарела. Да ведь она и посвящена вопросам вечным, что доходчиво объяснил мой покойный друг, знаток всего на свете Юрий Стефанов в своём послесловии. Но оно скорее для родителей, а ты, друг мой, и сам многое в этой сказке поймёшь, остальное почувствуешь.

Автор

 

Мальчик и его меч

Послесловие Юрия Стефанова

1.JPG

Извечные символы и открывающиеся нам разве что во сне древние архе­типы - это незримый костяк видимого, посюстороннего мира. Без них он обратился бы в серо-буро-малиновую мешанину чисто физиологических ощущений: сытно - голодно, тепло - холодно, медленно - быстро. А система символов придаёт миру упорядоченность, живую слаженность и многомерность, подлинную реальность. С её помощью мы, по мере сил, проникаем в суть вещей, видим не только их тленную шелуху, но и светоносную или, наоборот, сумеречную сердцевину.

То же самое и в литературе, пресловутом «зеркале действительности». Я убежден, что просто невозможно создать «художественный» текст, в котором, даже и вопреки авторской воле, не сквозили бы символические духовные первоосновы бытия, в котором нельзя было бы различить хоть несколько самоцветных осколков довременной мудрости.

Какая, казалось бы, связь между полузабытым теперь романом Николая Островского «Как закалялась сталь» с эзотерическими учениями даосских мудрецов? Автоp и слыхом не слыхал об этой разновидности «религиозного опиума», а и услышал бы - поспе­шил бы «отмежеваться». И, однако, даже сам заголовок, в котором процесс становления человечес­кой личности уподо6ляется производству особо прочного оружия, в какой-то мере созвучен даосским поверьям, согласно которым тело мудреца, достигшего высших степеней святости, не истлевает в могиле, а чудесным образом «переплавляется» и «закаляется», превращаясь во вполне материальный, но наделённый магическими свойствами меч: гробница оказывается горнилом, подобием алхимической печи, в которой трансмутируется не тот или иной минерал, а само человеческое естество.

А взять всем сызмальства известную повесть Николая Носова о Незнайке в Солнечном городе: на первый взгляд, это всего лишь проек­ция инфантильной психики советских людей, их детсадовского восторга перед механическими игрушками, их тяги к слиянию, самоотождествлению с техникой - недаром клички-то у них соответствующие: Винтик, Шпун­тик, Шурупчик. Однако при внимательном прочтении оказывается, что на страницах «Незнайки» бессознательно отражены архетипические представления о райских садах, населён­ных благими душами, вновь обретшими младенческую невинность; что опи­сываемый Носовым «Солнечный город» есть ничто иное, как пародия на «Город солнца» Кампанеллы и на всю тысячелетнюю традицию «Гpaдa бес­смертия», стоящую за трактатом знаменитого итальянского еретика и оккультиста.

Вполне естественно, что до самых последних пор эзотерические темы и символы, без которых немыслимо ни одно подлинно художественное про­изведение, будь то «Золотой осёл» Апулея или «Кентавр» Апдайкa, могли проявляться в нашей литературе лишь в виде случайных, неосмысленных, карикатурных фрагментов – то есть, в том самом виде, в каком они томились в ментальном подполье авторов. Сказочные повести вроде «Чёрной курицы» Антония Погорельского или «Хроник Нарнии» Клайва Льюиса, были бы совершенно невозможны в стране, где даже обычные волшебные сказки переиначивались и коверкались в угоду «моральному кодексу строителя коммунизма».

И вот перед нами «сказочная быль» моего друга Александра Давыдова. Одна их первых в теперешней литературе попыток приоткрыть перед юным читателем символическую, то есть подлинно реальную картину мира. Героя повести зовут просто Мальчик - им мог бы быть любой из наших сыновей или внуков, хотя лично мне кажется, что автор наделил его как своими собственными чертами, так и чёрточками своего сына Серёжи. Повесть называется «Мальчик и его деревянный меч». В чём же суть этого названия, да и всей «были»?

Дело в том, что меч - не только вид холодного оружия, рубящего и колющего, но и многозначный символ. И прежде всего - символ воинской доблести, рыцарственного духа, мощи и отваги. Классический меч обоюдо­остр, и это тоже весьма знаменательно: будучи инструментом истребления и разрушения, он может истреблять несправедливость, карать жестокость, выру6ать под корень заросли идолопоклонства и суеверия, то есть становиться орудием созидания.

Меч, разделяющий на брачном ложе Тристана и Изольду символизирует самоограничение, чистоту помыслов, высокую аскезу. Огненный меч архангела Михаила, преграждающий Адаму и Еве доступ в рай после их грехопадения, ­- это прообраз того божественного пламени, которое, по мистическим понятиям, опаляет грех, очищая самого грешника. Мех, которым на алхими­ческих гравюрах адепт разрубает «мировое яйцо», соотносится с острой дерзновенностью человеческого разума, проникающего в тайны природы.

Герои «Песни о Роланде» гордятся своими мечами, каждый из которых, словно человек обладает со6ствеиным именем: «Жуайёз» (Ликующий), «Дюрандаль» (Крепкий или Долговечный), «Отклер» (Высокосветлый). Более того: средневековый меч - это реликварий, хранилище святынь, своего рода воинское распятие, перед которым молились накануне боя: в позоло­чённой рукояти роландова меча заключены зу6 Св. Петра, кровь Св. Васи­лия, прядь волос Св. Дионисия, клочок от риз Пресвятой Девы. В одной из своих статей Максимилиан Волошин очень тонко и точно определяет парадоксальную связь между воином и его священным оружием: «Рыцарь – только служитель меча, который свершает в мире векую высшую, справедливую волю». Поэтому было бы правильнее говорить не «рыцарь и его меч», а «меч и его рыцарь».

Поклонение мечу, граничащее с его обожествлением, характерно не только для Средневековья: ещё Геродот писал о скифах, приносящих жерт­вы воткнутому в землю древнему акинаку. О сходном обычае у аланов несколькими столетиями позже сообщал римский историк Аммиан Марцеллин. В германских сказаниях и скандинавских сагах говорится о чудесных клин­ках, выкованных в потустороннем мире эльфами или гномами. «Тайна, скрывающая происхождение меча, - пишет итальянский учёный Франко Кардини, - превращает его в существо одушевлённое, живое, с осо6енным характером - в личность».

Выше я уже упоминал о даосских поверьях, касающихся осо6ого вида духовно-телесной алхимии, превращения человеческих останков в магическ­ий меч. Нелишне добавить, что эта малоизвестная даже среди наших си­нологов тема подробно и красочно развита в романе австрийского писа­теля Густава Майринка «Белый доминиканец», с которым в чём-то пере­кликается повесть Давыдова. В «Мальчике и его деревянном мече», пронизанном отголос­ками различный эзотерических учений, наряду с христианской линией, особенно тщательно разрабатываются даосские и дзен-6уддийские мотивы: читатель убедится в этом на примере таких глав, как «Поэт ловит луну» и «Наставления учителя». Вообще важно подчер­кнуть, что автор, будучи православным христианином, без малейших колебаний обращается к иным духовным традициям, если они могут в ка­кой-то мере прояснить или дополнить его собственную, - вот так же великий русский землепроходец Афанасий Никитин с 6лагоговением посещал когда-то мусульманские святилища и храмы индуистов.

Быть может, ему довелось встретить там жрецов-госаинов с жертвен­ными мечами, которые отождествлялись с молнией-ваджрой, оружием бога Индры, а та, в свою очередь, считалась прообразом мирового древа: иными словами, меч в древней Индии служил символом всего Космоса. А если бы любознательный тверской купец двинулся из Южной Индии на север, к предгорьям Гималаев, он наверняка обратил бы внимание на статуи Бодхисаттвы Манджушри с занесённым над головой пылающим мечом. Меч в буддизме - атрибут божества, предводительствующего духовной битвой с демонами самоослепления и невежества, с инфернальными существами, олицетворяющими плотские страсти и вожделения. Подо6ные трактовки символики меча можно было 6ы умножать почти до бесконечности. Остано­вимся на том её аспекте, который подчеркнут в повести Давыдова, - на деревянном мече.

Это - меч совсем особого рода, орудие чисто ритуальное и духовное, предназначенное не для истребления врагов во плоти и крови, а для битвы с самим собой, с собственным сознанием, порабощённым призраками, которых оно же и породило.

Известно, что в древнем Риме деревянный меч вручался гладиаторам, которые своей доблестью и самоотверженностью заслужили право на сво­боду: сам император препоясывал бывшего раба этим словно бы игрушеч­ным оружием, которое на самом деле было куда более почётным и могучим, чем настоящий «гладиум» или «спада». Раб - олицетворение плотской природы человека, видящей в мире одну сплошную материальность; поэто­му рабам дозволялось пользоваться мечом наряду с другими сугубо материальными предметами, тогда как меч деревянный, то есть над-материальный, духовный, предназначался для тех, кто доказал свою причаст­ность к области истинной свободы.

Мусульманские прорицатели-кахины, способные воскрешать прошлое, заглядывать в будущее, постигать потустороннее во время своих пред­сказаний держали в руках деревянный меч, обращающий в бегство злых джиннов. Сходную роль в ламаистских обрядах играл деревянный трехгранный кинжал «пурбу», которым пользовались тибетские жрецы-заклинатели. В традиционной китайской космологии дерево считалось одним из пяти при­родных элементов: оно порождается стихией воды и в свою очередь по­рождает стихию огня: деревянный меч, таким образом, можно считать ме­чом огненным.

В нашей повести Мальчик сам вырезает его из «могучего дерева в зе­лёных листьях», но это самодельное оружие, не освященное высшими силами, остаётся лишь игрушкой, которой можно только сшибать головы одуванчиков. «Первый вариант» меча должен вместе с Мальчиком претерпеть мучительную метаморфозу, что6ы из ре6ячьей самоделки превратиться в настоящий ма­гический клинок, спосо6ный поражать незримую нечисть из «летающих таре­лок», чёрное воинство «злыдня уродского». Мальчик впопыхах теряет свою игрушку на «Острове мёртвых», в разбойничьем вертепе, и только пройдя духовную выучку у старца-даоса на волше6ной горе, получает от наставника новый меч, по виду неотличимый от прежнего, но по сути схожий с лучом, исходящим из глаз вещего старца.

Образ волшебного меча дополняется в повести образом мистического цвет­ка, воспетого в «Романе о Розе» Жана де Мёна и в «Божественной комедии» Данте. Этот символ женского начала вселенной, «Sancta Rosa», «Вечная Женственность», воплощён в обличье шелудивой Розки, девчонки-подкидыша, верной спутницы Мальчика. Здесь автор использует традиции народных сказок, чьи герои, в конце концов обретающие символический царский венец, и столь же символическую вечную молодость, поначалу предстают этакими замарашками, «попелушками», «золушками»: их внешность­ всего лишь отражение косной, непросветлённой человеческой души, стремящейся омыться в водах молодильного источника, обрести первозданную чистоту и свободу. Розка­ - это, выражаясь языком тантрических трактатов, «шакти» Мальчика, то есть его внутренняя духовная энергия, его женственная ипостась, без которой он не смог бы очиститься от «окалины» заблуждений, страхов, иллюзий.

Быль о «деревянном мече» – это, в сущности, приспособленный к определённому уровню понимания рассказ о таинстве посвящения: именно так смотрели на волшебную сказку и великий французский ээотерик Рене Генон, и замечательный русский фольклорист Владимир Пропп. Первый этап посвящения сводится к символической смерти, после которой гepoй оказывается в подземном мире, в царстве мёртвых, где ему предстоит пройти немало мытарств, чтобы на деле доказать свою способность к духовной самореализации. В тексте упрятано немало намёков на традиционные о6разы, в которых описывается этот многотрудный путь. Одни из них навеяны рус­скими сказками («раз6ойничья избушка», «переправа через реку»), другие - буддийскими текстами («падение в пропасть»), третьи почерпну­ты из православных легенд о Николае-Угоднике, четвёртые, наконец, восходят к древнейшим мифам о6 «Острове блаженных», где живут всезнающие и 6ессмертные праведники.

Не возьму на себя смелость пересказывать содержание повести. Отмечу лишь, что мастерство автора проявилось в том, как искусно вплетает он все эти фольклорно-мифологические нити в ткань своего повествования, основу которого составляют события, характеры и бытовые детали, подсказанные нашим не таким далеким прошлым.

(Продолжение в книге «мальчик и его деревянный меч»)

    

3.jpg
Иллюстрация из книги "Мальчик и его деревянный меч"

Отрывок из сказки:

Глава 10. Остров мертвых

Влезли дети на свою кобылку и дальше поскакали. Наконец добрались до железной дороги. А по рельсам — чук-чук-чук, ту-ту — поезда ходят, вагоны открытые тянут. А на тех вагонах — пушки, бомбы, машины военные. И солдатики на них едут, песни поют, на губных гармошках наигрывают. А стрелочник поездам два флажка показывает: один жёлтый, другой красный.

Подъезжают детишки к стрелочнику, Мальчик спрашивает:

— Отчего поезда пушки и солдат везут?

Тот свою фуражку за лаковый козырёк приподнял, средним пальцем лоб почесал и говорит:

— Ты, малый, с луны, что ль, свалился? Мы уж почитай два месяца с врагом воюем.

Тут конный отряд прискакал. Впереди командир с флагом. Стрелочник принялся ябедничать.

— Какой-то, — говорит, — этот мальчонка подозрительный. Может, он вражеский шпион, рельсы взорвать хочет.

Командир окинул Мальчика молодцеватым своим орлиным взором.

— Ну, шпион, — говорит, — должно быть, не шпион, мал ещё. А вот коняга у него добрая. Отдавай, мальчик, свою кобылу, я её на войну забираю.

Ускакал отряд и кобылу с собой увёл. Стоит Мальчик растерянный, слёзы у него капают, и Розка рядом подвывает тоненько. А стрелочнику, видать, и самому стыдно стало.

— Куда, — спрашивает, — детишки, путь держите?

Не хочет Мальчик с ним беседовать, отворачивается. Розка ему язык показала. А тот говорит:

— Сейчас мимо самый дальний поезд пройдёт. Сядете в него, и отвезёт он вас хоть на край света.

Тут же поезд из-за леса — чук-чук-чук. Поднял стрелочник красный флажок. Пыхнул паровоз паром и останавливается. Залезли Мальчик с Розкой в теплушку, на лавку улеглись и поехали.

Поезд тот и впрямь был самый дальний. Едут детишки день, едут месяц, целый год едут. Питаются тем, что люди добрые подадут. Не жировали, но и с голоду не померли. Как-то просыпаются оттого, что машинист их за плечи треплет. Стоит он перед ними весёлый, весь паровозным маслом перепачканный, и говорит:

— Стоп машина, самый край света, все рельсы закончились.

4.JPG
Иллюстрация из книги "Мальчик и его деревянный меч"
Сошли дети с поезда. Видят: океан перед ними. Волны огромные ходят, берег весь в пене морской, а другого берега не видно. И зверь водяной клыкастый на берегу лежит, хвостом пену пахтает. Верно, самый край света, нету дальше пути. А поезд-то назад уехал, только рельсы гудят.

Пошли дети обратно по рельсам железным, по шпалам деревянным. Но рельсы переплетаются, ветвятся, верного пути не сыщешь. Забрели дети в самую глушь лесную. Вдруг слышат: топорами дерево рубят. Обрадовались детишки: значит, человек рядом. Да какая ж радость?

Бегут они туда, откуда топоры слышатся, а кругом ни единого деревца. Пни только, да земля вся щепками устелена. Видят: вышка деревянная, на ней военные люди с ружьями. И псы брешут цепные. А вокруг вышки другие люди, одетые во всё полосатое, лес рубят.

— Черти, черти, — шепчет Розка и быстро-быстро перекрещивается.

А люди и вправду на людей не похожие. Не лица у них, а черепушки, чёрной кожей обтянуты. Не туловища у них, а скелеты. Бежать надо. Тут один скелет свою голову-черепушку к Мальчику повернул. Смотрит Мальчик и глазам не верит: это отец его пропавший. Худой только очень.

Отец Мальчика тоже узнал и закричал жутким голосом. Тут псы забрехали злобные, ракеты сиреневые в воздухе вспыхнули, как на празднике. А солдаты с вышек стали в Мальчика и Розку из ружей бабахать. Тут бы им сразу убежать, а ноги не слушаются.

Вдруг с небес — свечение розовое. В нём Матерь Божья с неба спускается. Руками своими белыми она пули подхватывает и складывает в голубое лукошко.

Дети наконец опомнились и убежали. Бегут они по лесу, Мальчик сквозь сухие ветки мечом прорубается. Так и добрались до великой реки. Вода в реке тёмная, холодная. А на другом берегу огоньки мигают. То ль рыбаки костры жгут, то ль разбойники.

Идут дети по берегу. Видят избушку. «Наверно, — решили они, — домик рыбацкий». Зашли в избу, на пол повалились и уснули оба. Устали очень.

Приснилась Мальчику нарисованная картина, которую прежде в городе видел. Называется «Остров мёртвых». И он во сне подумал: «Наверно, умер мой папа».

Иллюстрации Лены Шамшуриной