Радио "Стори FM"
Что-то похожее на счастье

Что-то похожее на счастье

Автор: Дмитрий Воденников

Далеко не у каждого места со временем появляется свой гений. Району около метро «Аэропорт», где в 60-е годы вырос целый квартал «писательских» домов, повезло, и там витает свой дух-покровитель. Только откуда он взялся?

 

На днях у Сокола

Дочь мать укокала.

Причина скандала -

Делёж вещей.

Теперь это стало

В порядке вещей.

Метро «Сокол» находится рядом с метро «Аэропорт». Идти чуть больше километра. Это как от «Сокольников» до «Красносельской». Но разница этих километров (по метафизике, по духу) огромна. В Сокольниках – почти центр, тут же – окраина.

Вот сосед мой, как собака:

Слово скажешь, лезет в драку.

Проживаю я в бараке,

Он – в сарае у барака.

Стихотворения - скандал матери с дочерью на Соколе и про барак – это тексты Игоря Холина. Который сам, к слову сказать, родился недалеко, на «Войковской» (такой станции тогда и в помине не было, как и вообще самой идеи метро: родился Холин в 1920 году, район «Войковской» был тогда абсолютным пригородом). И написаны они в 1958-м. Но эти стихотворения тут не случайны. Таким и был этот район. И именно тут потом и выросли так называемые писательские дома. Рядом с бараками. Где удобства были на улице, а жители – явно не писателями, а соответствующими слову «барак» персонажами. Даже термин потом появился у поэтов-концептуалистов – «барачная лирика». Не жемчужина неправильной формы, не барокко, в общем.

Ну что, пойдём? Только не пугайтесь.

Держите сумочки покрепче, особо не выпендривайтесь. Будьте начеку.

Ибо дома писателей выросли там, где раньше улицы назывались Страшными и Инвалидными, – ещё с тех пор, как тут было убежище для инвалидов тех войн, которые вела Россия в конце девятнадцатого – начале двадцатого века. Попросту – богадельни. А после самой страшной войны инвалидов только прибавилось. Потом уже 1-ю Инвалидную переименовали в 1-ю Аэропортовскую, то ли в 1951-м, то ли ещё в 1940-м, сведения разнятся. В общем, невесёлые места. Но зато тут есть рынок. Сюда и идёт народ. Рынок так и зовётся – Инвалидный.

Зайдём на рынок и мы.

…Вот деревянные ряды, полупустые, вот девочка идёт в школьной форме, видимо, с мамой (или с тёткой): женщина громко ругает девочку, девочка горько плачет. На девочку все оглядываются, от этого она ревёт ещё горше.

На рынке вытянулись длинные столы, выставлены прилавки, тут же уместились какие-то мелкие мастерские плюс всякая галантерея, пуговицы, нитки, замки, ключи, лудильщик, бумажные цветы, потом уже, дальше, идут крытые павильоны с более солидным товаром: что-то для школы, что-то для дома, книги.

После войны тут почти все продавцы были бывшими фронтовиками: кто без руки, кто без ног. Те, что без ног, ездят на самодельных дощатых тележках. Эдуард Лимонов в своё время вспоминал про таких «базарных» инвалидов-тележечников:

«Мужики были невозможные мачо. Грубые, мощные, с выразительными кожаными лицами, как у злых святых в фильме Пазолини «Евангелие от Матфея». Последний инвалид, бывало, гаркнет снизу со своей тележки на подшипниках – и сивухой лицо, как дракон, опалит. Лица у мужиков были у всех, как у постных зеков-насильников. Даже чиновники были лишены лоска, грубая ходячая материя, картошка какая-то тяжёлая в штанах и пиджаке».

Но чиновники сюда, наверное, не ходят. Тут люди попроще. Кто-то из них продаёт старую шинель (а там зашитые дырки от пуль), кто-то торгует семечками, горохом, картошкой и солёными огурцами, кто-то трофейным конфискатом.

invalidnaya.jpg
2-я Инвалидная улица в 1960 году
Есть документальное воспоминание про несколько таких покупок: «Отец, долго прицениваясь, принёс с этого рынка не совсем исправный немецкий радиоприёмник «Телефункен». У него не хватало даже ручек. И мой старший брат... приладил вместо них какие-то пробки от винных бутылок. Хоть и с трудом, но можно было настроить. Радио торжественно водрузили на этажерку, накрыли вышитой салфеткой и часто слушали... Второй покупкой отца на Инвалидном рынке стала трофейная немецкая пепельница. В алюминии была отлита немецкая кинодива Марика Рёкк. На пепельнице она была совершенно голенькой, её раскинутые в стороны руки держали полы широкого платья, образуя тем самым складчатые ёмкости для складирования отгоревших папиросок...»

Марика Рёкк обещала любовное счастье. И кому-то даже выпадала удача. (Наверное, тоже познакомились здесь, на рынке.)

Недавно женился. Она – вдова. 
Буфетчица из ресторана «Москва». 
Старше в два раза. 
Без одного глаза. 
Имеет квартиру у института МАИ. 
Предположил: «Помрёт, комнаты мои».

МАИ – рядом с «Соколом». Но бог с ней, с буфетчицей, и их купидоном Марикой Рёкк. Ибо тут и возникает тема писателей. Этот самый Инвалидный рынок упоминается у многих из них: больше всего, конечно, в воспоминаниях. Так, например, в детективе «В последнюю очередь» Анатолия Степанова (сейчас я вас удивлю: он был сценаристом фильма «Женщина, которая поёт») есть этого рынка быстрое описание: «Справа беспокойно существовал Инвалидный рынок. Палатки с непонятным товаром… и люди, торгующие с рук всем, чем можно было торговать обнищавшему за четыре страшных года человеку... у рынка вовсю шуровал народ: воскресенье, базарный день, барахолка».

И вот таким образом, через упоминание писателя и уже родившейся будущей звезды советской эстрады, минуя рынок, мы и проедем к станции метро «Аэропорт», к так называемым писательским домам.

«Давным-давно я жила, о чём вспоминаю скорее с тоской, чем с любовью, в большом престижном кооперативном писательском доме грязно-розового цвета – семиэтажный, он был вытянут от самого метро «Аэропорт» длинным змеевидным зигзагом на пол-улицы. Рука моя непроизвольно написала «был», хотя он есть: не снесён и не сгорел. Только для меня он – бесповоротно пережитое прошлое, в коем я была несвободна и по преимуществу несчастлива, из коего вырвалась (а проще говоря, переехала на полупустом грузовике) – и поминай, как звали».

Так начинает одно своё воспоминание ныне уже покойная поэтесса Татьяна Бек. Я был с ней знаком. Но о её том доме мы не разговаривали (я и не знал, что она жила в первом писательском доме, хотя мог бы догадаться). Там она жила с 1957-го по середину 80-х.

Я из этого шумного дома,

Где весь день голоса не смолкают,

Где отчаянных глаз не смыкают

И смеются усталые люди,

И не могут друг друга понять,

Я на лыжах, на лыжах, на лыжах,

На растресканных, старых и рыжих,

Убегу по лыжне незнакомой,

По прозрачной, апрельской лыжне.

stroika.jpg
Окрестности у метро "Аэропорт"

Этот «шумный дом» находится здесь: 2-я Аэропортовская, дом № 7/15 (позднее ул. Черняховского, 4), сама семья Беков жила в пятом подъезде. Кстати, именно стихотворение про дом вошло в подборку её первой публикации (с ещё одним стихотворением, к нашей теме отношения не имеющим). Опубликовано в 1965 году, в журнале «Юность».

Но почему «отчаянных»? Почему «усталые»? Почему «убегу»?

«Дом этот был (итак, настаиваю на глаголе прошедшего времени) удивительный: в нём проживало несколько, условно говоря, гениев... ну, если не гениев, то людей бесспорно выдающихся, однако... «музыку» во дворе, на этажах и на лестницах заказывали не они – они-то всё больше хромали, или гордынно подпрыгивали, или летели боком, или держались за стенку, а нувориши соцреалистической словесности – драматурги, сценаристы, юмористы – и кураторы, этакая окололитературная знать. Персонажи и аура того жилья весьма точно и достоверно описаны в знаменитом документально-художественном тексте Войновича «Иванькиада», не буду с ним соревноваться».

Так кто же гении? Ух ты! Один из них – Арсений Тарковский. Жил он на пятом этаже. Во двор выходил в коротком плаще, в кепке тёмного цвета, с полированной корявой палкой (почему корявой? может, это аберрация воспоминателей?). Дети слышали, как скрипит его протез. И невероятной красоты лицо. Уже старое. Но невероятной красоты.

Сюда, в этот дом, он приезжает в 1957 году. (До этого с 1948 года Арсений Александрович жил в общей квартире на улице Коровий Вал, в комнате, полученной от Литфонда. «Коровий Вал – вот мой Парнас!» – так он шутил тогда, видимо, с долей горечи.)

Помните? У нас мелькала уже советская поп-певица в тексте (в круглых скобках). Мелькнёт и здесь. «Только-только-только этого мало», – пела София Ротару в 80-е. Большинство простых советских людей, которые не досмотрели «Зеркало», знали Тарковского только по этой песне. Вышла она незадолго до смерти поэта. Злые интеллигенты мрачно шутил, что «мол, Тарковский и умер, когда услышал этот незабываемый хит». Ну это много раз повторенное разухабистое «только-только-только» действительно звучало смешно, если знать, кто написал стихотворение. Но умер Тарковский, конечно, не от этого.

В 1957 году он наконец получает квартиру в кооперативном писательском доме у станции метро «Аэропорт». И тут пишутся многие его лучшие вещи. Видимо, дом (квартира) ему помогает.

Если правду сказать,
я по крови – домашний сверчок.
Заповедную песню
пою над печною золой.
И один для меня
приготовит крутой кипяток,
а другой для меня
приготовит шесток Золотой.

Но шесток золотой ему не приготовили. Его, так любившего свою квартиру, и коллекцию пластинок, и книги, и «свою, простите за подробности, ванну», отправили в Дом ветеранов кино. «Я как-то очень постарел в последние годы. Мне кажется, что я живу на свете тысячу лет, я сам себе страшно надоел… Мне трудно с собой… с собой жить…» – написал Тарковский в 1982 году.

А до этого был родной дом, знакомые стены, книжные полки. Тарковский с женой приходил к Бекам в гости (Татьяна Бек ещё была подростком, просто присутствовала, но ей было интересно). «Я ничего не понимаю ни в людях, ни в жизни, но ощущаю, как они четверо (такие старые, такие допотопные, такие нешикарные) друг другом любуются и упиваются, друг другу рады, друг другу (почему-то) осторожно сочувствуют. И пьют чай, кажется, с «белочками», вафельным тортом, который они по-старинному называют «пралине», и лимоном».

Но не лимоном единым. В другом доме и другой квартире (в 1963 году, в пятницу, в ноябре) отмечался чей-то день рождения. Накрыли стол, расставили тарелки, поставили рюмки и фужеры. И стаканы (это важно). Едва подняли первый тост, как пришёл молодой партиец в высоких чинах. И сказал: «Застрелили Кеннеди». Потом сел к столу и налил себе тонкий стакан водки. И добавил: «Между прочим, убийца – коммунист».

Это из книги Василия Аксёнова «Таинственная страсть». Речь идёт о доме № 4 на улице Черняховского, где он жил со своей первой женой.

aksenov.jpg
Рабочий кабинет Василия Аксенова. 1970 год

Если верить Аксёнову, из дома писателей на станции метро «Аэропорт» Беллу Ахмадулину (и тут уже начинаются мексиканские страсти, которые и не снились «белочкам», лимону и «пралине», в просторечии «вафельному торту»), её муж Юрий Нагибин выгоняет за сапфическую любовь. В том же романе «Таинственная страсть» Аксёнов живо повествует: «Он открыл своим ключом дверь, шагнул внутрь и тут же вылетел обратно на лестничную клетку… Чрезмерные духи, чрезмерный кофе, чрезмерный никотин, чрезмерный коньяк… Он достиг гостиной и игриво позвал: «Аххо!» Ответом было молчание, слегка нарушаемое волнующим женским храпцом. Он шагнул в спальню и остолбенел. На супружеской кровати в живописных позах возлежали три женских тела. Члены их переплелись. Власы их простирались по подушкам, будто разбросанные ураганом любви. Взревев, он понёсся по спальне, с грохотом отбрасывая предметы мебели и с треском распахивая окна. «Убирайтесь из моего трудового дома, убирайтесь навсегда! Нэлка, (дальше ненормативно. – Д.В.) та-та-та, та-та-та, чесотка, развратом своим и лесбиянством ты осквернила свой великий талант! Вон из моего дома!» Он распахнул все двери и долго выбрасывал на лестничную площадку всякий одёжный хлам».

В общем, «Санта-Барбара» отдыхает. Чистый Холин. Помните?

Дамба. Клумба. Облезлая липа.
Дом барачного типа.
Коридор. Восемнадцать квартир.
На стенке лозунг: МИРУ – МИР!
Во дворе Иванов
морит клопов,
он – бухгалтер Гознака.
У Макаровых пьянка.
У Барановых драка.

Или вот.

Обозвала его заразой,
и он, как зверь, за эту фразу
подбил ей сразу оба глаза.
Она простила, но не сразу.

nagibin.jpg
Юрий Нагибин (сидит) принимает дома гостей. 1962 год

Не вытравишь гений места. Витает над престижным местом дух инвалидов. Переносясь на несколько километров от туманного рынка.

А вот у Галича было как-то поспокойней. В этом смысле. Но куда тяжелей в политическом. На доме даже есть табличка: «В этом доме с 1956 года жил до своего изгнания в 1974 году русский поэт и драматург Александр Галич. Блажени изгнани правды ради».

Всё началось с несостоявшейся премьеры его пьесы «Матросская Тишина». Он писал её для «Современника», но уже отрепетированную пьесу запретили к показу, сообщив Галичу, что он искажённо представляет роль евреев в Великой Отечественной войне.

Этот эпизод Галич потом описал в автобиографической повести «Генеральная репетиция» (закончена в 1973 году):

«О упоение – величайшее из величайших! О непреходящая страсть и забота партийно-правительственных чиновников – создание и узаконение всякого рода неравенств и предпочтений, воздвигание заборов и навешивание табличек с надписью: «Посторонним вход воспрещён»! «Посторонним вход строго воспрещён»! «Посторонним вход строжайше воспрещён»!.. Я видел такую табличку, повешенную дирекцией какого-то военного санатория на воротах знаменитого парка в Гурзуфе. Я смотрел на эту табличку и с грустью думал, что Александр Сергеевич Пушкин, который, как известно, числился за гражданским ведомством, не мог бы гулять в наши дни по дорожкам своего любимого парка… Я никогда не забуду того сиротливо-тоскливого чувства, которое охватило меня, как только я переступил порог дверей, ведущих в зрительный зал. Верхняя люстра не горела, и в огромном помещении, рассчитанном тысячи на полторы мест, сидело человек пятнадцать, не больше. И ещё, усиливая ощущение сиротливости, стоял в зале какой-то непонятный и неприятный запах, словно в нём долго сушили плохо простиранное бельё и курили скверный табак. Этот запах будет ещё долго меня преследовать и даже иногда сниться...» 

Дом помнит, как в 1972 году Галич был исключён из Союза писателей СССР, членом которого он был с 1955 года, а в 1972 году ( в 1972 исключен из обоих союзов) – и из Союза кинематографистов. Фактически его сделали нищим. Он не мог устроиться на работу, вынужден был продавать редкие книги из своей библиотеки, потом стал подрабатывать «литературным негром». Галич правил чужие сценарии, и это, конечно, для бывшего успешного драматурга унизительно. Но денег всё равно катастрофически не хватало. А потом грянул инсульт, причём третий. И ему дали инвалидность. Книги были запрещены.

В общем, его выдавили из несчастливого дома. И из страны.

Войнович писал: «Что и говорить, разные люди живут в нашем доме, люди с самыми причудливыми биографиями. Потомки аристократических фамилий, бывшие большевики, меньшевики, чекисты, троцкисты, уклонисты, лауреаты Сталинских премий, космополиты, ортодоксы, ревизионисты, секретари Союза писателей – кого только нет. Ещё недавно с гитарой в чехле ходил из подъезда в подъезд Галич. «Ну, что говорят о моём романе?» – спрашивал каждого встречного Бек. Иных уж нет, а те далече. Аркадий Васильев, чекист, писатель, обвинитель Синявского и Даниэля, тоже жил в нашем доме. Теперь не живёт. Теперь он лежит на Новодевичьем кладбище между Кочетовым и Твардовским, неподалёку от Хрущёва. Всё смешалось. Но ещё не все померли и не все уехали. Есть и сейчас в нашем доме интересные люди. Потолкавшись в нашем дворе, самого Симонова вы можете встретить».

…А теперь умерли. Уехали. Никого не встретить.

Если забить в поиск «Симонов квартира аэропорт» – вылезет: «Квартиры у метро «Аэропорт» – от 8,9 млн рублей». Или: «Купить апартаменты бизнес-класса – 5 мин. от м. «Динамо».

И никто не убежит из шумного дома по незнакомой лыжне – ни в апрель, ни в январь.

Кстати, уже упомянутая Татьяна Бек рассказывала: «У подъезда нашего девятиэтажного дома растёт яблоня. Она упорно плодоносит, разбрасывая в сезон никому не нужные кислые яблочки на газон и ступеньки подъезда. По ним ходят, ими играют в футбол мальчишки, и дворник в оранжевом жилете терпеливо сметает очередную порцию урожая в кучу прочего мусора. По весне у подъезда отчаянно цветёт сирень, и деревья простирают ветви над плоской крышей старого писательского дома, классического представителя элитного жилья 60-х – коробки светлого кирпича. Этим деревьям живший в доме поэт Анисим Кронгауз посвятил стихотворение «Шестиэтажные тополя». С тех пор они подросли и каждое лето, наплевав на нормы инсоляции, почти замуровывают окна, слегка занижая тем самым запредельную стоимость бывших кооперативных квартир».

Сейчас любят другие дома: с другими окнами, с другой планировкой, побольше и посветлее. А тополя уходят.

Я стоял у окна,
И три шестиэтажных тополя
Тянулись к небу сучьями в темноте.
И вдруг один из трёх,
Крайний от моего окна,
Вспыхнул оранжевым пламенем…

Кто поджёг его:
Фары автомобиля,
Или пожар где-нибудь,
Или салют,
Или иллюминация,
Или просто за стеной моя жена
Нажала выключатель в кухне?..

Может быть, я слишком долго
Ждал своих деревьев,
Ждал своих окон.
Но это так заманчиво:
Одним движеньем пальца
Поджигать и гасить
Шестиэтажные тополя…
И, словно слабый ток,
Меня покалывает
Что-то похожее на счастье.

фото: Юрий Кривоносов/FOTOSOYUZ; Эминуил Евзерихин/FOTOSOYUZ; Борис Кауфман; Владимир Вяткин/МИА "Россия сегодня" 

Похожие публикации

  • Дом есть мир. Мир есть дом
    Дом есть мир. Мир есть дом
    У писательницы Татьяны Толстой свои особые отношения со временем и пространством. Она умеет воскрешать ушедшее и запечатлевать сиюминутное. И для своей ворожбы, как всякая колдунья, пользуется обыденными вещами
  • Гибель империй
    Гибель империй
    «– Чего мы ждем, собравшись здесь на площади? – Сегодня в город прибывают варвары. – Почто бездействует Сенат? Почто сенаторы сидят, не заняты законодательством? – Сегодня в город прибывают варвары. К чему теперь Сенат с его законами? Вот варвары придут и издадут законы». К.Кавафис
  • Грудь как зеркало мировой моды
    Грудь как зеркало мировой моды

    Мода — это диалог, где вместо слов — шарфы, сумки, принты, длина юбки. Это мир знаков, намеков, сигналов, которые одни посылают, другие расшифровывают, иногда бессознательно. Но самым «горячим» сигналом моды всегда была обнаженность. О том, как она работала в ХХ веке, рассказывает аналитик моды Андрей Аболенкин. 

Netrebko.jpg

redmond.gif


livelib.png