Радио "Стори FM"
Собиратель великих мгновений

Собиратель великих мгновений

Автор: Александра Машукова

Он был чудаком, оригиналом, виртуозным рисовальщиком, автором литографий в духе русского лубка с удивительными текстами – наивными на грани абсурда и поэтическими. Почему же он, ярчайшая фигура художественной жизни 60–80-х годов прошлого века, остался известен лишь узкому кругу почитателей? 

Александр Максимов

В 70-е годы на пляже в селе Малореченское на Южном берегу Крыма летом можно было наблюдать такую картину. К беспечно загорающим курортникам подходил лысеющий, бородатый дядька и очень вежливо их о чём-то просил. А дальше отдыхающий садился или ложился на своём расстеленном полотенце или прямо на гальке, а бородатый дядька доставал альбом, карандаш и начинал рисовать. Рисовал он вовсе не портреты курортников, а татуировки, которыми были испещрены торс, плечи или другие части тела некоторых из них. Наколки же у отдыхающих встречались самые причудливые. У одного мужчины расположившийся на спине между лопатками неведомый зверь, похожий на быка, держал на руках то ли спящую, то ли находящуюся без сознания девочку и целовал её в губы. У другого девушка в купальнике опиралась о морские волны, у третьего на плече красовался парашют с датой «1949» («Год службы в десантных войсках», – пояснил художнику обладатель наколки) и цифрой «45» (количество прыжков). 

Художника звали Александр Максимов. Татуировки были не единственным, что он скрупулёзно зарисовывал в своём альбоме. Максимов вообще считал, что увековечивания достойно всё, что существует в мире. То есть буквально всё: и мухи, назойливо жужжащие на даче, и раковина в Доме творчества в Гурзуфе, и собственные руки, и земля у кустов смородины, и ноги людей, стоящих в очереди за билетами на вокзале, и коробка из-под сапог. И даже надписи на стенах в общественных туалетах. Их Максимов тоже перерисовывал, закрываясь в кабинках сортиров, стараясь мелками максимально точно передать тот самый мутный, зеленовато-серый цвет стен, который вряд ли забудет человек, выросший в Советском Союзе. Рисовал Максимов виртуозно и неутомимо: просто однажды, ещё в юности, дал себе зарок делать не меньше десяти рисунков в день – и всю жизнь его придерживался. Когда он умер, в 1992 году, ему было всего 62 года, – их с женой Верой Джигирь малогабаритная квартира в Бескудниково вместе с мастерской под завязку были завалены десятками тысяч работ. Чтобы их подписать, Вере понадобилось три года. 


Подсказчик и его апостолы 

Александр Максимов

Каждому таланту везёт на учителя, иначе просто не бывает. Саше Максимову, юноше из Подмосковья, из семьи работяг, повезло, по меньшей мере, дважды. Сначала – в Суриковском институте, где его мастером стал знаменитый плакатист Михаил Черемных, тот самый, что был одним из создателей «Окон РОСТА» и журнала «Крокодил». Ему Максимов обязан крепкой рукой и точным взглядом рисовальщика. 

Второй учитель появился в жизни Максимова, когда ему было уже за тридцать. Звали его Фёдор Васильевич Семёнов-Амурский, и был он полной противоположностью Черемных. После пережитых в 1946 году обвинений в формализме всё в его жизни сложилось по-другому, чем у плакатиста-академика: вместо официального признания – отсутствие выставок, вместо престижных заказов – ретуширование фотографий для Большой советской энциклопедии как единственный источник заработка, вместо просторной мастерской – с большим трудом выбитая к старости комната-пенал, «где раньше уборщицы хранили вёдра» (выражение художника Игоря Шелковского). Именно в этой клетушке Семёнов-Амурский, как одержимый, писал свои произведения, отсылающие к авангарду начала ХХ века и традициям французских постимпрессионистов, и именно там собирались его ученики, чтобы посмотреть работы мастера и представить на его суровый суд свои. У Семёнова-Амурского была необыкновенная внешность: высокий рост, лицо, будто высеченное из камня, пышные усы – в нём была значительность и импозантность человека «из бывших». «Очень крупный мужчина с усами, плоское, большое лицо, и контрастом с его статью тонкий, писклявый голос, почти дискант. Этим дискантом он сначала говорил про себя: «Я гений», а потом уже переходил к обсуждению работ других», – вспоминает художник Владимир Башлыков. Внутреннее соревнование Семёнов-Амурский устраивал только с великими – с Пикассо, например. Себя называл не учителем, а подсказчиком. На одной из литографий Максимов изобразил дружеское застолье учеников Семёнова-Амурского во главе с самим мастером и процитировал его любимые слова: «Я не учитель, а подсказчик. Учитель ведёт, а подсказчик подталкивает. Учитель губит – заставляет делать под себя, а подсказчик исправляет». 

Рассказывают, что однажды, когда Семёнов-Амурский произносил вдохновенную речь (а он любил говорить длинно и витиевато) и вдруг начал заваливаться, то ли по старости, то ли от выпитой лишней рюмки, ученики подхватили его, будто апостолы Христа. По сути, они и были апостолами, эти очень разные, и по возрасту, и по творческой манере, художники, которых объединяло одно: верность «подсказчику» и понимание необходимости отдельного существования в искусстве. 

Максимов, впрочем, от рождения был таким – цельным и ни на кого не похожим. Жил он тогда на Хитровке, чьи улицы, помнившие босяков и проституток эпохи Гиляровского и Горького, в 60-е годы стали прибежищем художников. Здесь находилось множество мастерских, а у Максимова была комната в коммуналке в Астаховском переулке. По свидетельству общавшегося с ним тогда искусствоведа Николая Бесчастнова, в этой комнате, освещённой голой электрической лампочкой без абажура, не было ничего, кроме накрытой старым одеялом кровати с панцирной сеткой и бесконечных стеллажей, на которых лежали альбомы и рисунки Максимова. 

«Истинно только то, что происходит с вами. Истинно только то, что цветёт в вас» 

Из записей Александра Максимова


Выглядел он колоритно. Когда через много лет после смерти Максимова в Третьяковcкой галерее открылась его персональная выставка «Зигзаги», художник Александр Ливанов вспоминал: «У  него был такой рваный, раздрызганный снизу красный свитер. Но красный! Саша считал, что так называемая русская гамма – это красный, зелёный, белый. И он свитер красный надевал как доспех. Поскольку он был необычный, всегда его все осуждали, обсуждали и так далее. Саша идёт на работу – «Опять надел своё рубище». Ходил в лыжных ботинках сорок четвёртого размера, в стройотрядовских штанах цвета хаки. Он специально носил такую одежду, которая прикрывала его от окружающих». 


«Хочешь душой полечиться – с Сашей поговори»

Время, когда Максимов вышел на художественную сцену, не испытывало недостатка в колоритных персонажах. Отечественная богема тогда бредила французской живописью конца XIX – первой половины ХХ века, искусством Мане и Ван Гога, Гогена и Тулуз-Лотрека, Сезанна и Пикассо. В «оттепель» из Пушкинского музея вынесли наконец выставлявшиеся там во времена культа личности подарки Сталину и стали постепенно доставать из запасников работы импрессионистов и постимпрессионистов. О том, что в зале музея появилось новое полотно, узнавали по «сарафанному радио» и тут же бежали на него смотреть. Поражали сами судьбы французских художников, их радикализм,  необычность их облика, их готовность отказаться от размеренного, обеспеченного существования ради творческого прорыва; казалось, именно так и надо жить в искусстве. Так, Герой Советского Союза, бывший артиллерист Алексей Тяпушкин, ставший после войны художником-абстракционистом, легко лез в драку, стоило кому-нибудь усомниться в его мысли о том, что в плане изобразительного искусства Запад обогнал СССР. Культ при жизни сложился вокруг Анатолия Зверева с его полной – на грани бродяжничества – отрешённостью от быта, экспрессивной манерой живописи и способностью создать десяток произведений за несколько часов, что производило неизгладимое впечатление на присутствующих при этом сеансе магии.

Александр Максимов
"Лидия Ивановна Кормильцына на тамбовской даче". 1980
Самобытность Александра Максимова была совершено иного свойства, чем, скажем, у Зверева, – возможно, поэтому его известность и не вышла за рамки узкого круга. Максимов никогда не работал на публику, не устраивал театра одного актёра. И, кстати, не пил. Его причуды были начисто лишены позёрства. 

Художник, коллекционер Юрий Шибанов: «Саша Максимов выделялся тем, что он был наособицу. Он был блаженный. С детскими глазами. Очень любил, как прочтёт в газете про НЛО, инопланетян, тут же с удовольствием начать это обсуждать. Принимал это всё за чистую монету. Супруга его – Вера Джигирь – была ему под стать, по-моему, они были очень хорошей парой. В то время у нас в Доме художника на Кузнецком Мосту существовал кинозал, в котором разрешалось делать однодневные выставки. Это называлось «творческий вечер», в лучшем случае такие выставки висели два-три дня. Цензуры там особой не было. Сашу звали на эти выставки, и он выходил выступать: глазки свои голубые уставит в потолок и всем художникам про их работы хорошо говорит. Такой был роскошный чудик. Все его любили, знали: если хочешь душой полечиться – с Сашей поговори. Он йогой занимался, сыроедением. После выставки непременно наступал час, когда люди вспоминали: а не пора ли сбегать в магазин за закуской и выпивкой? В этот момент Саша отворачивался к окну, доставал то, что у него уже было припасено – почищенную морковку, чесночок (что не всем, понятное дело, нравилось), и начинал медленно всё это есть. Непременно медленно – у него была своя система, как правильно вкушать то, что Бог послал».

Александр Максимов
"4 октября я ехал в литографскую мастерскую..." 1978

Художник Владимир Башлыков: «Он всегда чему-нибудь удивлялся – слову, собеседнику, обстоятельству, вещи… Радуге удивлялся – пытался понять, как это всё-таки физически происходит. Гариф Басыров (известный художник, мастер журнальной и книжной графики, лауреат множества международных конкурсов; умер в 2004 году. – Прим. авт.) как-то рассказал мне такую историю: у них в выставочном зале на улице Вавилова открывалась выставка, Саша был приглашён на открытие, но прийти не смог. А Басыров с большим пиететом относился и к его работам, и к самому Саше, потому что Саша был таким человеком, мимо которого не пройдёшь. Редким человеком. Он останавливал внимание любого. Саша пришёл на выставку позже, Гарик его торжественно встретил и говорит: «Саша, ты знаешь, у нас тут чуть трагедия не случилась. Из дальнего угла стены, когда художник вешал свои работы, вдруг вывалился кирпич. Он плохо держался – хорошо, что художник в этот момент отклонился и кирпич ухнул рядом и раскололся». Саша застыл и долго стоял и смотрел в тот верхний угол, на то место, где был кирпич. Это очень характерно для Саши. Вдруг что-то неожиданно его поражало».


Киномеханик Серафим – живой памятник

После женитьбы на Вере Джигирь Максимов поселился в её квартире в Бескудниково. А мастерская у него была ровно на другом конце Москвы – в Новогиреево. Ехать приходилось сначала на автобусе № 206, потом на метро – дорога занимала как минимум полтора часа. Всё это время в транспорте Максимов рисовал. 

Александр Максимов
"Женщина разговаривает с другой в автобусе..." 1975 ггод

Куратор галереи «Ковчег» Игорь Чувилин: «Он рисовал пассажиров автобуса, себя самого, за ними наблюдающего, женщину, которая разговаривала с другой женщиной, – как писал он тут же, на картинке, «чтоб лучше слышать, она напрягала глаза, рот её то сдвигался в улыбку, то вытягивался». Не переставал рисовать, даже когда заходил в магазин, стоял в очереди. Какие-то ситуации, его волновавшие, требовали не только изображения, но и описания, и он делал на рисунках записи. Эти записи можно назвать дневником Максимова, причём был момент, когда писать ему явно стало важнее, чем рисовать. И сохранились листы, которые полностью исписаны, удельный вес рисунка там значительно меньше, чем текста».

Многие сценки Максимов переводил потом из рисунка в литографию. Это довольно трудоёмкий вид эстампа: чтобы получился желаемый оттиск, надо сначала нанести зеркальное изображение на литографский камень, а для цветной литографии требуется ещё и изготовить для каждого цвета отдельное клише. Литографию Максимов полюбил в середине 60-х, когда вошёл в состав Экспериментальной литографской мастерской на Верхней Масловке (кстати, именно там он познакомился с Семёновым-Амурским). В мастерской занимались, в числе прочего, «аранжировкой русского лубка»; попутно получилось обойти цензурное табу на использование в тиражной графике каких-либо текстов. Дело в том, что в советское время помещать на эстампах надписи категорически запрещалось: перед каждыми выборами литографские мастерские опечатывали – чтобы, не дай бог, никто не сделал листовок, существовал и специальный куратор из КГБ, ежемесячно проверявший контрольные оттиски. Максимов и его коллеги совершенно не собирались подрывать советские устои, они просто занимались переосмыслением лубка, а какой лубок без текста? Вот так и вышло, что в их литографских работах, вполне легально, стали появляться надписи: сначала на листах с традиционными лубочными героями, а потом уже и с современными. 

На литографиях Максимов часто ставил клейма. Их у него было два: «Мгновение – великое событие» (про сцены из жизни) и «Живой памятник» (про человека). Для Максимова любое событие могло стать «великим» – от ухода племянника жены на флот до увиденной в Эрмитаже скульптуры. И каждый человек, по его мнению, был достоин памятника. Время от времени его вместе с другими художниками посылали в командировки – в колхозы, на предприятия. Нужно было рисовать передовиков производства. В результате этих поездок возникали цветные литографии, на которых был не только портрет героя, но и рассказ о нём. Про киномеханика Серафима Егорова из села Саметь Костромской области можно было узнать, что он «увлекается техникой и любит эстрадную музыку, а искусства не знает». Про Нину Афанасьевну Гудкову, художницу с фабрики полх-майдановской росписи, – что она 22 года работает на фабрике и ходит на работу три километра из другой деревни. Клеймо «Живой памятник» художник на таких литографиях не ставил (всё же государственный заказ!), но внимательность и теплота взгляда на любого человека, с которым сталкивала жизнь, были те же, максимовские. 

Художник Ольга Ильинская: «Он же был очень литературно одарён, всё подмечал. Рисует человека – и его расспрашивает. И когда тот скажет что-нибудь эдакое, то это он записывал отдельно. А потом точно знал, куда и в какой момент это вставить. Помню, однажды был Сашин вечер в «кинозале» и разгорелась дискуссия, нужен ли текст в его работах. Художники ему говорили: «Саша, ну зачем тебе это, у тебя и так хорошие вещи, они сами за себя говорят». Они не понимали, что это соединение текста и изображения и придаёт поэтический характер его работам, создаёт их неповторимость. Так же как он рисовал татуировки – он уловил смак во всём этом. Я когда читаю эти тексты, то слышу его интонацию, его юмор». 

Не поймёшь, чего больше в максимовских текстах – наивности или мудрости, дотошных наблюдений или философии. Этот сплав выглядел бы чистым концептуализмом, если бы не понимание того, что Максимов сочинял и рисовал всё это абсолютно всерьёз, без иронической дистанции, без свойственного концептуалистам  отстранения. Впрочем, чувство юмора у него действительно было, но особое, часто одному ему понятное. Одна из знаменитых работ Максимова родилась в результате бесконечных обсуждений в печатной мастерской выставки «Интерпресс», которая проходила в 1968 году в Москве. Максимов нарисовал жука и снабдил литографию надписью: «Он никогда не видел выставки «Интерпресс». 

А вот другие его тексты. Литография «Когда я мою по утрам картошку». На картинке – руки держат картофелину под краном с водой, вокруг текст: «Люди в деревне общаются с землёй, растят на ней деревья и плоды. Я живу в Москве на четвёртом этаже, и земля, питающая и держащая на себе весь мир, присутствует лишь в цветочных горшках и грязью на овощах. Когда я утром мою картошку, водой и пальцами отмываю землю, часто вспоминаю натюрморт Ренато Гуттузо – корзину с картофелем. Интересно, моет ли Гуттузо сам картошку?» 

Или «Мухи на тамбовской даче», где описание насекомых столь детально, что переходит уже в какую-то фантасмагорию, почти по Гоголю, у которого тоже постоянно вьются мухи. «30 августа 1977 года я решил сделать рисунок на тамбовской даче, но не мог сосредоточиться – рой мух летал в комнатке. Они были повсюду: на потолке, стенах, столе, окнах, в воздухе и прямо липли к рукам и к лицу. Это настоящее царство мух, и мухи чувствуют себя в нём весело. Они жужжат, кувыркаются, падают на пол, выписывают невероятные фигуры в воздухе, залетают за шиворот, в нос, в уши. Мухи ловки, смелы и стремительны. Они садятся на нос, брови, ноздри, ползают по глазам, носу, лбу и ушам и, конечно, по рукам. Кусаются, жужжат и тут же размножаются. Справляют свой туалет, чистят крылышки, голову, трут лапку об лапку, умываются. А одна муха уселась на кончик карандаша и не слезала, пока ей не побеспокоило лапку. Я рисовал, а мухи ползали по мне и демонстрировали мне свои способности».  

Александр Максимов
Автопортрет. 1989

Ещё из записей: «Я внимательно следил за тем, что происходит на Кубе, какая там революция, и очень переживал, чтоб к власти пришёл Фидель. Я внимательно следил, как его войска спускались с гор на равнину. А что в это время у меня выпадают волосы и зубы и ухудшается состояние всего организма, я не замечал. Для меня важнее всего было, чтоб Фидель одержал победу, и он одержал её… И вдруг, взглянув в витрину, я увидел, что волос у меня на голове мало осталось. Сверкает лысина. И, несмотря на то, что Фидель Кастро победил, волосы не удержались на моей голове. Раньше я этого не замечал. А теперь я это заметил. Я заметил, что кроме Фиделя Кастро есть я».

…По рассказам друзей, когда Александр Максимов умирал (а умер он от злокачественной опухоли мозга), в больничную палату к нему пришёл врач. Максимов был совсем плох, и врач стал показывать ему на разные предметы и просить, чтобы тот их назвал. Показал на стул, спросил «что это?». Видимо, слова в мозгу у Максимова уже не соединялись с предметами, поэтому он ответил: «Это то, на чём рисуют». Врач показал на карандаш: «А это что?» – «Это то, чем рисуют». Всё для него определялось через рисование. Вся его жизнь – от которой сегодня осталось лишь великое множество работ, хранящихся в разных, государственных и частных, собраниях, в первую очередь в московской галерее «Ковчег». Разглядывая эти вещи, можно проникнуть в мир Максимова – мир человека наивного, увлечённого, полного любопытства к жизни и очень светлого. И ещё, кажется, счастливого – ведь у него было столько великих мгновений. 

фото: галерея "Ковчег"

Похожие публикации

  • Бессловесная звезда
    Бессловесная звезда
    Сто лет назад Полу Негри знали даже дети. Это была ослепительная звезда на голливудском небосклоне, сверхновая, непревзойдённой величины, причём немая, она вспыхнула − молча. И успела поразить до самых глубин всех мужчин своего поколения, включая Адольфа Гитлера, не говоря уж о коллегах по цеху. Но её жизнь разломилась надвое, когда накануне свадьбы её покинул жених. Что же с ними произошло?
  • Ниоткуда с любовью
    Ниоткуда с любовью
    Так называется книга Елены Тришиной о Михаиле Козакове, которая готовится к выходу в издательстве АСТ «Редакция Елены Шубиной». Отрывки из книги мы публикуем сегодня
  • Бедный доктор
    Бедный доктор
    Удивительная вещь, но знаменитый Бенджамин Спок, пытавшийся научить чадолюбивых родителей правильному воспитанию детей, к концу жизни сам разуверился в собственной теории. Что случилось?
Harington.jpg

Basi.jpg

lifestyle.png