Радио "Стори FM"
Пасха красная

Пасха красная

Автор: Дмитрий Лиханов

Сельский священник несёт Божье слово в зоны и богадельни, слагает пронзительные стихи. И ходит по России босой

Пролог

Доверчивая родина моя встречала густыми, наваристыми на весенней почке сумерками. Шла по реке стальной чешуёй то ли шуга, то ли рябь. Волглый ветер порывист и свеж обрывками снега, а то и сугробинами на откосах оврагов, даже ночью источающими ручьи студёной остатней влаги. Мальчик у парапета набережной зыбает сигарету и далеко брызжет горькой слюной сквозь расщелину верхних зубов. Юная отроковица подле него в чёрном люрексе, обнажающем все её, уже поди согрешившие формы, голосит бесстыже, матерно и взасос впивается в никотиновый рот. Набережная носит имя русского писателя Александра Грина, что выдумал Зурбаган и мечтательных девушек в ожидании принцев. Но по нашей реке корабли давно не ходят. А уж с алыми парусами и подавно. Сперва распродали корабли на металлолом, а вслед за тем и само пароходство под нож пустили. Испоганили и саму реку. Заилилась наша река. Песком да лесосплавом занесло фарватер. Ходят по ней ныне только браконьерские лодки. 

Душу народную тоже словно илом заволокло. Стоит народ на набережной Грина, по большей части, естественно, молодой, с отворёнными багажниками отечественных и иноземных даже автомобилей, из которых струится и застилает родину сладкий дым. Дым этот из турецких кальянов с запахом яблока, дыни иль винограда, с огнедышащими угольями поверх чашки, быть может, и напоминал народу о дальних странах, где счастье неги, соль морской волны и нет зимы. Да только вряд ли душа народная ещё в силах мечтать подобно юной Ассоль. Откликается она ныне только на тупой, как стрёкот отбойного молотка, рэп в исполнении даже не негров с уголовным прошлым, которые эти, с позволения сказать, речитативы изобрели, а из нежных уст пухлого русского мальчика с нерусским псевдонимом Verbee. «Зацепила ты меня, меня зацепила ты. Я сижу, курю один, не спасает никотин. Ты забудь и не вспоминай; ты просто забудь и не вспоминай». Бедные Александр Сергеевич да Михаил Юрьевич во главе целой дивизии русских пиитов от «поэзии» этой, должно быть, даже не переворачиваются в гробах, но восстают из них на защиту последнего прибежища русской души – её языка. Но на родине моей их не слышат. 

Но коли отойти подальше, к самому парапету, если посмотреть и на дымящиеся сладким дымом  автомобили, на отроков, брызжущих похотью и слюной, легко заметить возвышающуюся над ними крепость с облупившейся местами штукатуркой, с рядами зарешечённых, исполненных люминесцентом окон, со стеною высокой каменной, по верху которой кучерявятся волны колючей проволоки. 

Ночь. Голубая хмарь кальянов. Россия. Родина. Тюрьма.


Рудничный

Вятлаг – это шестнадцать лагерей да поселений, где отбывают свой срок за грехи тяжкие десятки тысяч людей. И тысячи их охраняют. Молох Вятлага, угнездившийся в непролазных чащобах родного края, чащобы эти планомерно изничтожает, обращая их в ходовой пиломатериал; потребляет хоть и нежирный, да всё ж узаконенный ломоть тюремного российского бюджета, на который живёт, кормится да производит на свет будущие поколения тутошних жителей; воспитует по мере педагогических своих способностей да по большей мере карает и стережёт вверенное ему стадо. Рудничный, хоть и не соседствует, в отличие от лагерной столицы Лесной, с промзонами, рядами сторожевых вышек, объявлениями о запретных участках, хоть не наводнён людьми в пиксельном камуфляже «кукла», всё одно связан с молохом Вятлага пульсирующей пуповиной дороги, то ли партизанами, то ли фашистами разбомблённой.

Посёлок принял гордое своё имя от фосфоритных рудников, которые в прежние годы давали населению и работу, и какой-никакой смысл в жизни. Но фосфориты оказались никому в богатой нашей стране не нужны. И рудники прикрыли. Остались бывшие зеки. Теперь они и есть главные местные  жители. Другие – это те, кто их охранял.

Скользкие овражки, усеянные пластиковыми бутылками из-под пива. Пустые остовы пятиэтажных домов, в которых некогда жили люди, но теперь только студёный ветер да вороньё. Множество шинков, что потчуют доверчивый русский народ водкой да дешёвым вином. Заколоченные досками квартиры. Юный Володя Ульянов с книжкой в руках возле Сбербанка. Хорошо хоть не со сберегательной. Кафе «Венеция» в насмешку. Синий вагончик ритуальных услуг, что отпирают, должно быть, только по надобности отвезти покойника на погост. Кладбище тут тоже особистое. Подобно грядке у худого хозяина, утыкано камнями да крестами настолько маленькими, что кажется, будто хоронили тут лилипутов. 

Я прожил в Рудничном две ночи. На последнем этаже «хрущобы», на лестничных площадках которой и спекшаяся кровь, и пасхальные вербы, и презервативы, и дыры в бетоне. И, несмотря на то что из окна моего пристанища открывался вполне благополучный вид на главную улицу, по которой лишь иногда проезжала купленная в кредит машина, а у шинка вплоть до позднего вечера клубился весёлый народ, на душе было муторно и дождливо. Я представлял себе, что родился здесь. И вырос в этой комнатке на последнем этаже. И даже постарел. Горькая горечь. Тупая боль, от которой нет никакого спасения, окромя забытья в стакане дурного пойла. Я бы и забылся. И захлебнулся в нём до смерти, если бы не умчался через две ночи без оглядки. А отец Леонид тут живёт с октября 55-го. Тут и увидел он впервой этот свет. 

Батюшка Леонид Сафронов поджидал меня возле того самого кафе «Венеция» уже под вечер с императорским мопсом на поводке. И мопс, и священник в Рудничном один. А поскольку собачонка эта, то ли по причине кривого прикуса, то ли ещё из-за какого дефекта, в породистые не выбилась, то и ведёт себя вполне по-сельски: хрюкает радостно новому человеку, носится юлой, тянет телескопический поводок, на котором водит его священник во избежание конфликтов со скорыми на расправу беспризорниками. Звать мопса Чита. По паспорту-то собачьему Чилита, однако суровые нравы да схожесть с обезьяньей физиономией сократили собачье имя до клички Тарзаньей подруги. С мопсом на поводке батюшка выглядит не то чтобы нелепо – карикатурно. Под два метра ростом. С рыжей бородищей лопатой. С такими же рыжими волосами, собранными в хвост и закинутыми за плечо. В подряснике холщовом, из-под которого выглядывают пластиковые вьетнамские шлёпанцы на босу ногу. Ему бы русскую борзую в друзья, на худой конец – бёрнского зененхунда, а тут мопсиха Чита! И смех и грех.

– Христос воскресе! – голосит отец Леонид. Христосуюсь троекратно, утопая щекой в рыжей да мягкой его бородище. Нынче ведь первый пасхальный день, праздник. Самое время разговеться да яичками крашеными ударить. Ещё вчера выстояли пасхальную литургию в городском Преображенском женском монастыре, где развесёлый отец Андрей вприпрыжку кадил сладкий ладан да возвещал Христово Воскресение не только на русском, но и на греческом, и английском, и даже чувашском языках. А не шибко сведущий в языках народ всё одно отвечал: «Воистину воскресе!» Ныне же ни ладана, ни кадил, ни храма. Да только на душе всё одно – светло. «Кукарекают калитки, в небесах кулич пекут, солнца масляные слитки по завалинкам текут», как написал некогда о таких вот пасхальных днях отец Леонид.

Завалились с батюшкой да с Читой в квартиру к церковной старосте Лиде Фенцель, что изготовляла нам простецкое сельское варево да одновременно пыталась унять пятилетнего своего внучка. А там и попадья подоспела – матушка Фотиния, именуемая так из-за отсутствия в святцах имени Светлана и наречная при крещении в память коринфской мученицы, не только беседовавшей со Спасителем, но и плюнувшей в харю императору Нерону. Матушка под стать своему имени: разговорчивая, светлая, решительная.

Как и всё тутошнее население за редким исключением, отец Леонид из семьи политкаторжан. Дед его по отцу до революции был жандармом, следователем по особо важным делам. Дед по матери – миллионщиком, купцом второй гильдии. Отца, занимавшего скромную должность поселкового пожарника, восхищала русская поэзия, которую он изучал много и наизусть из богатой жандармской библиотеки: Никитина, Некрасова, Демьяна Бедного. Но более всего – Есенина. В такой вот  поэтической обстановке и появился на свет тринадцатым, предпоследним ребёнком в семье в октябре 55-го Леонид Александрович Сафронов. Ныне литератор и поп.

Хорошо, прихватил я из областного центра полуторалитровый пузырёк «санджовезе», так что  разговлялись мы до самой полуночи, обсуждая и мой новый роман «Бьянка», на который матушка, к моему удивлению, написала рецензию, стихи отца Леонида, нерадивых архиереев, само собой, да тяжкую долю приходского священника, над которой батюшка как только не скорбел и в эпистолярном, и в челобитном жанрах. И уж конечно же, в поэтическом: «На селе служу, хирею, кое-как кормлю семью... Рассказать бы архирею про худую жизнь мою!» Архиереи, должно быть, пастырской поэзией не шибко интересуются, дерзновенные челобитные кладут под сукно, потому как даже наказать вольнодумца при всём своём святейшем пожелании не могут. По своей-то воле кто из священства, а особенно из молодых да сноровистых, на каторгу эту поедет? Кто по доброй воле взвалит на себя это ярмо: сирых да убогих окормлять? Да сидельцев тутошних лагерей? Всякому известно, что священник приходской живёт от прихода. От продажи свечей. От исполняемых треб. Этого, по идее, ему должно хватать на то, чтобы с семьёй худо-бедно кормиться, содержать в порядке приходской храм, ремонтировать его всякий год, подновлять благолепие да ещё отправлять десятину в епархию. А если прихожан – три калеки? Да старухи из богадельни? Да сидельцы, которым наличные деньги законом и вовсе не предусмотрены? С такими прихожанами не разжиреешь подобно батюшкам из городских да спонсорами богатых приходов. Тем более что по причине всё той же запредельной бедноты окормляемой им паствы, а следовательно, физической невозможности отчислять десятину зарплаты отец Леонид и матушка его от епархии не получают. Служат Богу безо всякой на то земной оплаты. 

Как живут? «Как бомжи», – отвечает мне матушка Фотиния. На еду да на одежду не тратятся вовсе. Кто покормит, кто подаст, так тому и спасибо да Божья благодать. Старосты, прихожане добрые. Вот хоть как Лида Фенцель – потомственная каторжанка из поволжских немцев, которая, имей она толкового адвоката, давно бы обитала где-нибудь в Мюнхене да со счётом в банке, открытым в компенсацию и за войну, и за лагеря. Да только нет у Лиды адвоката. А если б и был, на кого оставит храм, да отца своего духовного, да лагерный посёлок Рудничный, что превратился теперь в родину? Много лет проживало семейство священника в собственном доме. Только со временем жилище это начало приходить в естественный упадок, а денег на ремонт у батюшки, как и ожидалось, не нашлось. К тому же, по правде сказать, домовладелец он не из выдающихся. Его обязанность – Богу молиться. Да вирши сочинять. Платят только за вирши. Да и то не всегда. Словом, собрались хуралом духовные чада отца Леонида, которые по большей части даже не в Рудничном, а в Вятке, Перми и даже в столицах, и порешили купить ему квартиру. Сбросились. Получилось сто шестьдесят тысяч. На эти деньги в Рудничном можно купить двухкомнатную квартиру в «хрущобе». Здесь теперь и обитают матушка и отец. Да Чита. 

«Давно это было, пожертвовали нам «буханку», – вспоминает матушка Фотиния ещё одну семейную заботу, – прислали с Москвы. Два года каталась на ней кировская милиция. Потом «буханку» эту передали другим священникам, и весь город ездил на ней на охоту да на рыбалку. В тот год, а как раз был октябрь месяц, возвращались мы с Сорды пешком. Машин нет никаких, шли долго, и отец Леонид простудился и заболел. Где-то месяца три лечился. В то самое время женщина, которая пожертвовала нам «буханку», звонит. Спрашивает про машину. А мы её и в глаза не видели. Добралась она до архиерея. Тот дал нагоняй, и нам машину отдали. Но к этому времени те, кто на этой машине катался, они её продали, а нам дали какую-то списанную, без документов, побитую. Мы не стали скандалить, мы её продали, поскольку ездить на ней просто невозможно. Продали и купили «копейку». Одна дверь верёвкой замотана, под ногами дыра». 

Автомобиль – главная статья расходов семейства Сафроновых. Теперь у них автомобиль, наконец, корейский, удобный и по понятиям местным сказочно дорогой. За счёт удобной и мягкой подвески прежде всего, по причине плавного хода, потому как езда по здешним дорогам вытрясает из человеческого организма не только все внутренние органы и мозги, но даже и душу. Первый взнос по кредиту оплатили всё те же духовные чада. Сафроновы со скрежетом уплачивают остальное, да техосмотр с расходами на бензин забирают пенсию обоих, каковая составляет на каждого целых одиннадцать тысяч рублей! Что остаётся – идёт на лекарства. Чай, не юные уже. То тут кольнёт. То там заноет. А медицина в человеколюбивой стране нашей не из дешёвых. Тем более что у отца Леонида не так давно обнаружили рак щитовидки. С таким диагнозом в Рудничном – прямая дорога к погосту. Пришлось ехать в областную клиническую больницу. И щитовидку эту раковую вырезать. Помню, позвонил мне в ту пору наш общий с отцом Леонидом знакомый. В возбуждении душевном, чуть не в слезах. «Надо батюшке помочь. Срочно. Счёт идёт на часы». Через час всё прояснилось. Оперировал батюшку хороший хирург. Всё прошло без осложнений. На всякий случай отправил ему в больницу две коробки чудодейственных китайских пилюль с тайваньской камфарой, которые всякую онкологию усмиряют. То ли пилюли подействовали, но скорее всего Господь Вседержитель, только на другой день после операции, ещё со швами на горле, с бинтами и пластырями, пошёл отец Леонид исповедовать и причащать страждущий люд прямо в той же самой больнице. Благо всё необходимое для причастия да крест наперсный были у него загодя припасены. Людей этих он, конечно, не знал, какой народ в онкологии, конечно, и без того понятно. Сломленный народ, унылый, подавленный. Кто знает, доживёт ли кто из них до конца года? Одному Богу известно. И вот Он, оказалось вдруг, совсем рядом. Отправил пастыря своего, дабы свершалось даже здесь, в областной больничке, по слову Его. «И куда ни приходил Он, в селения ли, в города ли, в деревни ли, клали больных на открытых местах и просили Его, чтобы им прикоснуться хотя к краю одежды Его; и которые прикасались к Нему, исцелялись».  Многие ли исцелились, ни я, ни пастырь добрый не ведаем, да только верю, что очистились и обрели надежду, исполнились спокойствием, веру укрепили все без исключения причастники. В сердцах их Господь, и сами они во Христе! Грехи прощены, и врата Царства Божия отверсты для них.

Прочитать материал полностью можно в номер Август 2019

Приобрести книги Дмитрия Лиханова, с автографом автора, можно в магазине Story

фото: Дмитрий Лиханов


Похожие публикации

  • Все мы немного чучело
    Все мы немного чучело
    Есть книги и фильмы, прочитав или посмотрев которые чувствуешь: время, которое только что было нынешним, кончилось. Что дальше − неизвестно, но понятно: как прежде, уже не будет. Такую роль сыграло в жизни многих детей, взрослевших в 80-е, «Чучело»
  • BIANCA. Жизнь белой суки
    BIANCA. Жизнь белой суки
    В конце августа в издательстве «ЭКСМО» вышел роман постоянного автора STORY Дмитрия Лиханова «BIANCA. Жизнь белой суки». Этот роман можно поставить в один ряд с лучшими образцами русской классики – «Записками охотника» Тургенева или «Белым Бимом Чёрное ухо» Троепольского. Перед вами – фрагмент романа
  • Байки старого отеля
    Байки старого отеля
    Гостиницу «Интурист» построили в конце 60-х годов прошлого столетия, разрушили в начале нынешнего столетия. Может, я никогда бы не вспомнил о ней, если бы не звонок из кинокомпании Sony Pictures Television 
Николь Кидман

Basi.jpg

lifestyle.png