Радио "Стори FM"
У нас была любовь, а теперь - ремонт

У нас была любовь, а теперь - ремонт

АвторВладимир Чернов

Никому не советуют жить в эпоху перемен. А мы жили.

И еще это была эпоха похмелья. Трезвеющие люди захотели узнать правду. А такое всегда – беда. За новое знание мы хорошо расплатились...

И нужно было что-то ответить поколениям брошенных душ, умоляющих в страшной тоске: назад, назад, в Сады Скорпиона. Они хотели туда, где было им хорошо. Где они реяли гордо. Между молний.

Трагедию дедов и отцов запечатлел в возвышенном гимне некий школьный оболтус, песнь его с диким воодушевлением распевала поутру моя малолетняя дочь: «Над седой равниной моря гордо реет жирный пингвин! Он и сам уже не помнит, как он смог с земли подняться. Гордо реет третьи сутки, потому что он не знает, как сажать себя обратно».

Мир раскололся. По одну его сторону оказались толпы старых дураков, по другую — такие же толпы дураков молодых. И так им хотелось начать дубасить друг друга. За что? За то. «Жук-буржуй и жук-рабочий гибнут в классовой борьбе!».

Как же понять друг друга? Дочь моя, создание нового этноса, уже явившегося на Руси, куда несешься ты, дай ответ? Не дает ответа. Чудным звоном заливается, летит и уносится ветром... И я остаюсь один со своим разваливающимся миром. Я не знаю, что с ним делать.

Я слышу стук в дверь. Это входит мой брат. Его зовут — Одиночество. И все же я ему рад. Я говорю ему: «Брат, ты что-то зачастил ко мне. Подари мне свой портрет, и я повешу его на стене». Он отвечает мне: «Брат! С тобой стряслась беда. Но я не брошу тебя, я останусь с тобой навсегда. О, да!»

Старый блюз. И сочинитель его умер. И не один Майк Науменко. Многие умерли. Каждый – со своим.

А я помню…

Как шла эта длинная жизнь, вся в нежных подначках, забавах, тоске и печали.

Я хочу быть старым, старым, старым,

Старым-старым, старым-старым-старым,

О-очень старым, очень-очень старым,

Ста-а-арым, ста-арым большевиком.

kurexin.jpg
Сергей Курехин 1991 год
Кстати, Курехин утверждал, что изображений Ленина в стране было совсем не много, а мало. Просто стояли они, бронзовые, глиняные, деревянные, не там, где надо. Вот представьте, влез альпинист на рекордный пик, а на острие – Ленин с указывающей вверх рукой. Нырнул водолаз в страшную водную тьму, вгляделся, а на дне – Ленин. А-а-а!!!

На фестивале финско-советской дружбы Курехин бережно поднял вверх свои руки и объяснил обалдевшим финнам: «Это протезы. Руки я потерял еще в детстве, протезы подарили мне рабочие-умельцы завода «Красный пролетарий». Благодаря им я могу теперь виртуозно играть, потому что в движение они приводятся просто дыханием, смотрите, вот я выдыхаю, и мои пальцы делают этот трудный пассаж». И он начинал глубоко и трудно дышать, а протезы играли блюз. А Сережа никогда не мог спокойно слышать блюз, он всегда принимался плакать от этой простой негритянской музыки. А протезы его клевали клавиши, как птицы, и все финские корреспонденты потрясенно рассказывали в своих финских газетах о феноменальном русском пианисте.

 

polunin.jpg
Слава Полунин. 1988 год

Слава Полунин собирал толпу на площади на великое зрелище «Тачки», великий забег с тачками, чемпионат мира, катастрофу, апокалипсис, возникающий из ничего, на пустом месте. Его тряпичные ребята с криками, что всех сейчас задробят, кидались наперегонки со своими тачками, и далее – понеслось!   Сначала они просто сталкивались и орали друг на друга, от тачек отлетали колесики, потом что-то принялось гореть, взрываться петарды, все круче и громче становилась беспощадная   гонка, и вот уже на площади, еще десять минут назад безмятежной и ухоженной, дым валил, нагромождалась свалка, и уже все гремело, пылало, и подъезжали пожарные, и заливали все это безобразие пожарной пеной, и ошалевшие зрители вдруг принимались носиться по облакам этой пены, а ее все прибывало, она уже покрывала их с головой, они теряли друг друга, потом там, внутри, вдруг принимались раздеваться и нырять, и валяться в белых волнах, хохоча, как гиены.

Bот жил знаменитый демократ. Захотевший плюс к своей демократической газете создать нечто невесомо-легкомысленное, но прибыльное. Не денег токмо, идеи ради, дабы поддержать гибнущее в нищете, но нужное делу демократии собственное издание. Я, вдохновленный, сделал ему со своими мальчишками первый в стране ТВ-гайд, обещавший невиданную прибыль, первый номер был уже сверстан, реклама найдена, распространители клялись с ходу продать не меньше двухсот тысяч тиража, и тут коварный демократ очнулся и велел закрыть все к чертовой матери, а команду выкинуть на улицу. Команда, собравшаяся потрясти Россию, рыдала. Через пару лет все это я сделал у другого хозяина, с ожидаемым успехом, но все, помню, хотел узнать, что же скрывалось за царственным жестом, неужто в последний момент не рискнул великий и ужасный поступиться принципами, изменить себе, замарав имя желтизною? Дурачок, сказал мне человек, знавший все с самого начала. К нему просто пришел очень крутой мэн, сам уже готовый выпустить подобное, и положил перед демократом толстую связку баксов. И убрал конкурента.

А замечательный детский писатель насмерть схватился с фирмами, которые не заплатили ему денег за использование на конфетных обертках выдуманных им некогда детских героев. Он забросил всю свою писанину, он весь ушел в борьбу, он поднял на дыбы печать. Не получалось у него придумывать новых героев, не собрав денег за старых.

Вот художник, между созданием огромных своих, во всю стену, картин – знамен эпохи – отобравший землю у храма, чтоб построить на ней себе особняк...


«...Под этим танцующим снегом, укрывшим от выпавшей доли, уж боле ни счастья, ни света. Но вволю покоя и воли...» 


Жила страна, где каждый день кого-то убивали. И каждую ночь. Малых сих и великих. Вот Талькова убили. Что-то он пел под гитару. Про Россию. Ну убили. Пора бы привыкнуть. Но женщина звонит в редакцию по утрам: как жить, он ей снится каждую ночь?

А вот «Память» под предводительством пузатого человека в черной рубашке толпится у гроба. Господин Васильев, это политическое убийство? А ка-ак же! Вот этот господин в черных очках Талькова и убил. Тоже толпится на кладбище. Он обнаружил, что Тальков его не уважает. Ну и убил.

Тальков пел себе про Россию, пил водку, во хмелю становился бешен. Говорят, когда господин в черных очках потребовал к себе уважения, Тальков тоже был бешен, говорят, он вообще всегда… Все-все-все. О мертвых только хорошее.

Вот страна, где, взяв друг друга за горло в заблеванном подъезде, спрашивают жарким шепотом, брызгая слюною в лицо: «Ты меня уважаешь?» Где никто никого никогда не уважал. Где никто никому не верит, где все друг на друга плевали, где одна тоска – чтоб уважали.

Где народы, преисполнившись титанического самоуважения, потребовали отныне выговаривать: Таллинн, Кыргызстан. Почему Англия ни от кого не требует называть себя Инглэнд, а англичан инглишменами? Почему ее не коробит, не выворачивает наизнанку от ненависти к народам, называющим ее согласно своим языкам и традициям?

Я уважаю Англию. Как мне уважать народ, который не уважает меня? Мой дом, мои привычки, мой язык.

Страна, где все захотели, чтобы их отныне называли господами. Господа из Санкт-Петербурга, господа из Екатеринбурга, вы уже стали добрей и умней? У вас переменились манеры? Из уст ваших перестала ползти словесная блевотина? Десятки лет мы сочиняли себе все новые изумительные имена. Нам мало?

Мы, опрокинутые в бездну самоуничижения. Бедные, угрюмые дураки. Корабль дураков, мчащийся на всех парусах, теряя оснастку, превращаясь в лохмотья, в дырявую тень.

И многих еще похороним. Дураки, дураки…

                       

                  

… А господин Мавроди вышел наконец из тюрьмы.

Родные и близкие стали думать, чем бы его утешить. В Думу выбрали. Не весел. В Думу не идет, ну ее, говорит, пошлите какого-нибудь отсидчика. Сидит у окошечка и вздыхает. «Батюшка, – плачут родные и охрана, – смотри, вон твои акционеры пришли, целая тыща, с плакатиками, смешные какие человечки, копошатся, кричат чего-то, вон упал один, затоптали… ну, взвеселись, радость наша!» Нет, нет и нет. Уберите, говорит, их, с души воротит. «Может, пристрелить кого? – предлагает охрана. – А то мы мигом! Все одним завистником меньше будет?» Только поморщился. «А то завалимся куда, – шепчет тайный советник, – оттянемся, а?» «Куда это вы оттянетесь? – напряженным голосом спрашивает жена Лена. – Я вам завалюсь! Все дома есть. И утешаться здесь будете. Я вам завтра самых отборных в мире баб прямо сюда приведу. Ну, сколько их там, этих мисс, штук двадцать? Вот. И выберем здесь самую отборную. По телевизору покажем. Ты, Мавродьюшка, прямо дома и посмотришь. И никуда тебе не надо ходить. А мне давно пора себя показать. Сколько уже не показывала. Что мне, так и сгнить на кухне? Да я, между прочим, и сама их всех могу победить. Одной левой. Хочешь, у тебя жена будет «Королева мира-94»? А-а, испугался? Тебе нельзя, акционеров боишься. Да ладно уж, мне это и самой неинтересно. Я, может, по профессии председатель жюри!»

И понеслось. Написали письма, пригласили всех знакомых из заграницы. Из Финляндии приехал знакомый дизайнер, из Австрии знакомый управляющий директор, из Италии знакомый адвокат, еще откуда-то знакомые психолог и хоккеист, все компетентные люди, специалисты по девушкам, ну и Махмуд Эсамбаев, естественно, без него просто неприлично. А человек безотказный. Это еще Черный Абдулла, бывало, вскрикнет: «Махмуд!» И уже сразу поджигают нефть.

Со всего света покатились в Москву королевы красоты, сначала штук двенадцать прикатило, с ними уж и хотели начинать, но тут довсюду дошло наконец, что русский МММ устраивает междусобойчик с бо-ольшими бабками победительницам, и вдруг привалила целая орава королев, целых сорок три.

Ну, тут уж сняли напрокат театр бывшей Красной армии. Народ подъезжал все свой, бизнесмены, которые на этот вечер оставили родные банки, ларьки, обменные пункты, подопечных, с которых в этот раз так и недобрали денег, прихватили полураздевшихся подруг, сели в тачки, типа «мерседес», и все пошло, как в лучших домах.

Жюри уселось выше всех, в ложе, виднелась лишь папаха Махмуда Эсамбаева.

А на сцене возникла пара братьев Верников, улыбавшихся так сыто, загадочно и ошалело, будто только что вылезли они из королевских раздевалок. А может, и вылезли, кто их знает, какие там дела у королев с братьями. Облизываясь, они принялись рассказывать о том, что нам покажут сначала, потом: «и, наконец, третий тур. Самый волнующий, самый, мы бы сказали, интимный, ибо девушки предстанут без… (облизнулись) национальных костюмов, без… (облизнулись) вечерних костюмов. Они предстанут!!! (Пауза, многочисленные мелкие телодвижения, глаза вылезают из орбит!) В костюмах купальных!!!»

Я так понял, что этим осатаневшим братьям специально несколько лет не показывали ни одной женщины, даже в пальто.

– Э-эмм… – сказал один из этих сексуальных маньяков, – я стоял там… и вспомнил песенку: «Если б я был султан, я б имел… э-э, имел! трех жен!» Какое счастье! Но почему не сорока трех? Тут у нас за кулисами сорок три,   э-э… и я лично чувствую себя абсолютным султаном!

Но тут уже, видимо, испугавшись, что сексуально озабоченные Верники кинутся за кулисы, чтобы там осуществлять свои желания и иметь, наконец, всех жен, гарем вывалил на сцену. О, Господи!

На мой устаревший и глубоко субъективный вкус зрелище было удручающим. Огромные, плохо сложенные в большинстве своем девицы с приклеенными улыбками. Я хотел бы посмотреть на людей, которые отбирали этих странных девушек и где-то там назначали их первыми красавицами. Даже по собственным, весьма небогатым впечатлениям от заграницы я могу сделать нахальное заявление: эти девушки далеко не первые красавицы в своих странах. Я видел в той же Германии, Италии, Франции или в Англии, например, просто ослепительных женщин. Это надувательство, господа!


Более всех поразила меня «Мисс Россия», изможденная девушка с задерганным злым лицом, это она-то у нас всех краше? И вдруг я понял. Они не красоту женщины вообще собой олицетворяли, а женский тип того или иного народа, и все встало на места. Да, именно такие, коренастые, с широким лицом – настоящие шведки, такие, сотканные из мелких переливающихся движений – настоящие шриланкийки, и именно такие – исхудавшие, с выпирающими ключицами и острыми коленками, на грани истерики – сегодняшние русские женщины. Но зачем тащить на сцену наше несчастье?

Все катилось к концу. Один Верник бесследно исчез, второй, видимо, принял за сценой что-то на грудь, стал абсолютно невнятен, нес ахинею, пугал девушек, восклицая почему-то при этом: «Плииз!» и «Ай донт спик инглиш!», он потерял переводчика, о чем и сообщил какому-то гостю, произнесшему было длинный спич, так и оставшийся без перевода. Тот не огорчился, потрепал ведущего по плечу и сказал: «Ноу проблем!» «Нет проблем?» – заорал в восторге брат-Верник, – Это самое лучшее, что было сегодня сказано за весь вечер. Нет проблеммм!!!»

В те дни в Москве не было бензина. Я влез в свою «Таврию» и попилил, прикидывая, хватит ли горючки до дому. И вдруг увидел бензовоз, только что подъехавший к заправке. Чудо, и никакой очереди! Я завернул, и тут нос мне срезала черная «хонда», тоже отчалившая от театра. Я выполз наружу, размахивая руками: «Чего лезешь без очереди?» Из «хонды» выпрыгнул сидевший в театре передо мной зеленый пиджак, сунул мне под подбородок ствол и спросил: «Хочешь в голове дырку? Запомни: я никогда не стою в ваших очередях!» «Ну, все-все-все, – сказал я, – ты меня убедил». И он налил себе бензина.

И все-таки было на том вечере одно место, это когда во время фуршета устроился показ, и не просто мод, а нижнего белья. Семь девчонок-профессионалок все это демонстрировали. Я не помню, что там на них было надето, что-то воздушное, не помню, у них были потрясающие ноги, точеные тела, до которых далеко любительницам-королевам, но и это неважно, я смотрел в глаза их, когда, двигаясь, как странные звери, подходили они к краю помоста и (бесстыдно) дерзко разглядывали обалдевших мужиков. И в волчьих глазах их было написано: «Что, козлы! Балдеете?» Вот это было шоу. Время тела. Время зверей.

 

Королевские фиги. Я не знаю точно, как это было, но примерно представляю. Король Сидоров приехал к королю Иванову и, припарковав свой «мерседеc» к егo «бээмвэ», зашел в офис, положил ноги на стол и сказал наперснику своих забав: «Хай, Жорж! Фи, опять ты v jорu рjаn!» «А фули делать,— отвечал король Жорж Иванов,— с самого утра делаю деньги, р-р-рот-твой-ниже-носа! — нагрёбся с этими деньгами! Пол-Москвы держу за глотку, пашу, как Папа Карло, а все не в кайф!» «Деньги, деньги, Жорж, фу-у! Они пахнут! — сказал король Сидоров.— Давай устроим что-нибудь интеллигентное, а? Свистнем других королей на бал? Все свои, девок выкупаем в шампанском, как в Европе». «О'кей,– сказал король Жорж и, нажав на кнопку, вызвал из небытия толпу референтов, бывших секретарей райкомов партии, – Чего им делать-то?» «Пусть сочинят мессидж другим королям, – сказал король Сидоров, – Что-нибудь интеллигентное».   «И быстро, падлы, – сказал король Жорж,— а то выгоню к грёбаной матери!» «Господа! — сказали секретари.— Да у нас уже все готово!» И тут же вытащили из-под полы отксеренный образец.

«Дамы и господа!

Продюсерская фирма   «Эльба-Росс» приглашает Вас на Ночной Благотворительный «Весенний Бал Полнолуния, или Бал Ста Королей».

В программе:

Профессор Воланд — сеанс черной магии; Денежный дождь; Полеты на воздушном шаре; Эротические представления; Шоу-парад диктаторов; Шабаш ведьм, вурдалаков и прочей нечисти; Полуночная вакханалия; Море шампанского (буфеты «От А. Ф. Сокова»); Сатанинский фейерверк. Место действия — сад «Эрмитаж». Съезд гостей в 22.00. Разъезд — ???!!!»

«Нормально, — сказал король Жорж, — Только ведь всякая шушера понапрет: артисты-журналисты». «Жорик, ну ты не прав, — сказал король Сидоров. — Все будет интеллигентно. Пишите, дураки: вход — 30 долларов США или 2000 рублей» И где они возьмут столько?

 

Недооценили нас короли. Лично я выполз из дверей темного, молчаливого театра «Эрмитаж», который в развлечениях не участвовал, поскольку главреж его Левитин сказал посланцам королей, предлагавшим ему деньги и покровительство в обмен на здание театра в ночь с 16 на 17 мая: «Пошли вон, дураки! Вы хоть знаете, что бывает в ночь Весеннего Полнолуния?» «А что скажут, то и бывает», — заржали дураки и поскакали в сторону Зеркального театра, что напротив. Тот сдался без боя.

А мятежный театр готовил к выходу меня. Надели парик, сверху каску, подаренную театру шахтерами Донбасса, закутали в крылатку, на грудь повесили табличку: «Тихо, идет репетиция!» — и выпустили в сад.

Никто не обратил на меня внимания. Там много было странного. По саду шлялись Сталин под ручку с Карлом Марксом, два Ленина и один Гитлер, двойники, разумеется. И почему-то двойник премьер-министра московского правительства Лужкова. Я подкрался сзади и как хлопну лже-Лужкова по плечу! Как мне тут дали в бок! Оказалось, он — настоящий! Я прямо так и сел на завизжавшего от негодования небольшого медведя, почти ребенка, который находился позади на толстом поводке в обществе своего старшего товарища. К счастью, старший в это время играл в футбол. Ребята с тяжелыми челюстями, в кожаных куртках пинали медведю кусок грязной доски, а медведь с отвращением его отфутболивал. Тут деловито ходили фашисты с собаками. Задумчивая девушка держала на руке хищную птицу. Не хватало женщины с бородой и карликов. Зато всюду прогуливались вакханки, нагие девушки с пожилыми лицами, но молодыми ногами, до подбородка затянутые в прозрачный чулок.

В корзины воздушных шаров лезли любители полетов за сто рублей, люди в комбинезонах начинали жутко полыхать горелками, надувая опавшие округлости своих монгольфьеров, и поднимали любителей метров на десять, удерживая шары вожжами, чтобы в самом деле не полетели. В тире под лозунгом «Учись метко стрелять» ребята в коже, только что пинавшие доской медведя, уже стреляли по мишеням, стоя к ним спиной, глядя на цель в зеркальце. Оркестр Олега Лундстрема играл Гленна Миллера, на площадке перед эстрадой девушки в коротеньких юбочках, выбрасывая ноги вверх, изображали парад. Почему-то не было света, и парад совершался в полной темноте, девушки спотыкались, их подбадривали вышедшие из тира кожаные ребята, показывали бутылки от Сокова, приглашая после парада расслабиться.

Народу все прибывало. Входивших в сад встречал изображенный на огромном полотне молодой человек с широкой добродушной российской улыбкой в   окружении преданно глядящих на него девушек в белом. Из подписи явствовало, что это сам Игорь Микитасов, генеральный спонсор программы РКФ «Твинз». Кто были девушки и кем они приходились генеральному спонсору, полотно умалчивало.

А в Зеркальном театре артист Игорь Кио показывал старые фокусы, заявляя, что он – Воланд. Публика, зябко кутаясь в куртки, ждала обещанный денежный дождь. Но, видимо, не подвезли наличных, а может, Кио о нем просто забыл: дождь не состоялся.

Началось что-то из «Мастера и Маргариты». На сцену вывели двухметровую слабо одетую девушку и объявили, что это Маргарита. Из тьмы к ней выскакивали скелеты, голые девицы, Сталин, Гитлер и два Ленина. Какой-то человек долго поливал себя из бутылки бензином, наконец поджег, начал кататься в пламени, но потушить не мог. Ждать не было смысла, действие тронулось дальше, человек все катался, отчего сидевшие в первых рядах уже отшатывались, взбираясь на сиденья, но тут бедолагу унесли, видимо, тушить. Кто это был и чего он хотел, никто объяснить мне не смог. Вся шушера, дрожа от холода, покинула бал, лишь я остался. Я хотел видеть королей.

Я нашел их там же, где и море шампанского, в ресторане «Русалка», названном на ночь «У Грибоедова». Но меня туда не пустили. И никого не пустили. Хотя еще пятнадцать минут назад туда вошел последний король. Происходившее внутри позже мне удалось восстановить по рассказам вышедших поблевать.

Там пили короли. Еще были молочные поросята, осетрина, девушки голышом, но в передничках. Был аукцион, на котором продавали зеркала. Один король выиграл зеркало и сказал аукционщику: «Шеф, даю тебе еще кусок, принеси мне зеркало сюда!» Аукционщик почему-то оскорбился, но король уже сунул штуку денег в задний карман проходившего мимо человека, тот и принес. Но тут другой король пнул зеркало ногой, отчего оно разбилось. Первый король сказал второму: «Принеси сюда десять кусков — и ты будешь прав». Второй сказал, что он прав всегда! Первый король достал пистолет. Но положил его обратно. Потому что другие короли предложили перенести разборку на свежий воздух. Тут все вышли на улицу. А уж и пора было.

Светало. Сад наполняли странные звуки. На дальних аллеях кого-то звучно, как бочку, били в живот ногами. Ребята в коже трахали на скрипящих скамейках вакханок, мальчики с хвостатыми коробочками медленно двигались по аллеям, мечтательно глядя в небо. Вдруг все они разом приложили к ушам свои игрушки, что-то было им сказано, отчего они оглянулись и заметили наконец происходящее.

Металлом блеснули глаза их, зашевелились бицепсы, быстро и упруго пошли они вдоль аллей, сошвыривая со скамеек трахальщиков, пинками разбрасывая разборщиков, и вдруг погнали их всех из аллей к выходу. Сад наполнили удары и крики. Ведьмы, вурдалаки и прочая нечисть с воплями бежали к воротам. Все злее и быстрее гнали их силы добра. И, наконец, нажали на образовавшийся сгусток, и единым махом вышибли из сада всю запоздалую сволочь, и бросили вслед ей связку фейерверка. Бабах!

Проснулись оба медведя. Большой, вскочив на скамейку, урча, принялся лапой с длинными когтями корежить ее, отрывая планку за планкой, а маленький встал, как человечек, и, скуля, начал прыгать на кирпичную стенку. И вдруг зацепился, подтянул задние лапки и быстро-быстро полез. Все выше и выше...

На полотне у входа поблекший Игорь Микитасов скалился вслед отбывающим королям.

Утром король Жорж позвонил королю Сидорову и спросил: «Сидор, чего-то я не понял. Тут написано: «Средства с бала будут затрачены на реставрацию музея-квартиры Булгакова». А кто это — Булгаков? И что у него за квартира?» «Жора, — отвечал король Сидоров, — родной, ты что, решил заняться недвижимостью? Ты знаешь, сколько сейчас времени? Спи, все хорошо!»

В эту же ночь полторы тысячи зэков Краснопресненской пересылки досками, выломанными от коек, принялись разносить решетки и выбивать двери боксов. Они хотели на волю. ОМОН штурмовал тюрьму. В ход были пущены водометы, «черемуха», дубинки. Вырваться не удалось никому. «Московский комсомолец» сообщил об этом в информации под заголовком «Москва едва не умылась кровью».

 

… Мимолетности, сны. Ночь. Спящая, промороженная Москва. «От двери цокают копытца, мохнатый кто-то. Вор? Иль бес? И вдруг обнюхал наши лица, зубами пискнул и исчез...» Пистолетный шлепок на Ходынке. Далеко слышно. «АукцЫон» в казино «Ройал» на ипподроме.

aukzion.jpg
Рок-группа "АукцЫон". 1986 год

В ряды дилеров, брокеров, кидал, прикольщиков, проституток и лиц кавказской национальности затесались несколько фанов и фанш, которые визжали при виде любимых вредителей. Обычные разогревочные похрюкивания и повизгивания разными инструментами, и вот пол дрогнул, хайр встал дыбом, и тяжелая волна долбанула «Ройал» – рявкнул «АукцЫон». И вылетел Гаркуша. Своим нехорошим голосом пел он когда-то: «Я – нэпман!» Дитя надругательств: «Деньги – бумага!» – пел он, и вокруг ревела согласная с ним толпа. И выскочил Веселкин. Боже мой! Он был в сутане. Достали Веселкина гады! Но он духарился и вдруг рванул сутану – и выпал из нее голым по пояс. На него сразу же двинулась местная леди, и они начали крутиться друг возле друга, вращая всем, что поворачивалось, и, как водится, с Веселкина сами собой спали штаны, он оказался в семейных трусах, которые немедленно подвернул, превратив в крошечное монокини. Тут даже заматерелая от шалостей прихожан администрация не выдержала, даму из его объятий вырвали и отшвырнули в толпу, на что Веселкин запахнулся оскорбленньм жестом в свою сутану и застыл гордо. Кидалы балдели. Смотреть на эту провокацию долго было нестерпимо, и вот, как и должно было случиться, начался повальный пляс. Ревел «АукцЫон». Леня Федоров вопил отчаянно: «Остановите самолет! Я слезу!..» Потом они собрали барахло и отвалили. Далеко, до Белорусского, лежал огромный продрогший ипподром, где-то там всхрапывали во сне кони. Черные кубики домов, три часа ночи. Москва спала. Испарился «АукцЫон», как не было.

А самая нежная песня была у них лет десять назад: «Я стал предателем». Такой весь в ожидании, на цыпочках, весь в лентах, синих гирляндах, смехе далеком, вальс такой, новогодний: «И я случайно в давешней чайной понял секрет: нас просто нет, вот беда. И в принципе не было вообще никогда...»

фото предоставлены Центром фотографии имени братьев Люмьер

Книгу Владимира Чернова "Хроники счастливых дней" можно купить в интернет-магазине Story

Похожие публикации

  • Хозяева земли русской
    Хозяева земли русской
    Историк Андрей Буровский – о взлётах и падениях династий Рюриковичей и Романовых
  • Любить диктатора
    Любить диктатора
    Мы публикуем отрывки из сенсационной книги «Секретный Муссолини», которая вышла в издательстве «РИПОЛ классик». Это записки, письма и дневники Кларетты Петаччи, любовницы родоначальника фашизма.
  • За что же нас не любят
    За что же нас не любят
    О противостоянии империй, имперском сознании, о том, почему Европа и Америка до сих пытаются что-то с нами сделать, мы разговариваем сегодня с президентом Фонда исторической перспективы, доктором исторических наук Натальей Алексеевной Нарочницкой
Spacey.jpg

redmond.gif


blum.png