Радио "Стори FM"
И всюду страсти роковые

И всюду страсти роковые

О положении дел в мире нескучной классики рассказывает в интервью в четырёх актах один из ведущих российских опероведов Михаил Мугинштейн

– Опера – самое изысканное синтетическое искусство. Смешно воспринимать её как театр представления вокала. Вокал – лишь одна из красок. Можно, конечно, порассуждать, кто как взял ноту, но только как об аппендиксе, не более того. Опера – это и сложнейшие лабиринты музыки и театра, и, как сказал великий итальянский режиссёр Джорджо Стрелер, восхитительное недоразумение! 

ПЕРВЫЙ АКТ

ПЕВЦЫ СВОЕГО ВРЕМЕНИ

muginchein.jpg
Михаил Мугинштейн

Мы замахнулись с вами, Михаил Львович, на тему без конца и без края, но начну с вопроса конкретного и узкого. Даже те, кто страшно далёк от театральных подъездов, следят за новостями о состоянии здоровья Дмитрия Хворостовского с того момента, как два года назад ему диагностировали опухоль головного мозга. Между курсами химиотерапии золотой баритон продолжал мужественно давать концерты – в мае пел в Санкт-Петербурге, в июне – в своём родном Красноярске. А вот его сентябрьские выступления в Москве и Бухаресте отменены. И такие разные люди, как митрополит Пантелеимон и композитор Игорь Крутой, призвали всех неравнодушных молиться за певца. Вам что-нибудь известно о его самочувствии?

– Вы застали меня врасплох этим вопросом и сразу настроили на тяжёлые размышления... Дело в том, что в октябре прошла очередная церемония вручения отечественной оперной премии Casta Diva, а Дмитрий был выбран жюри, которое я возглавляю, «Кавалером оперы». Это самая почётная номинация, победа в ней присуждается выдающимся артистам по совокупности заслуг за их многолетнее служение искусству. Все были бы рады, если бы Хворостовский прилетел на церемонию – просто выйти на сцену и получить статуэтку. Однако в нынешнем его физическом состоянии визит был, увы, невозможен…

Судьба Хворостовского – просто идеальный сюжет для голливудской драмы. Или, в контексте нашего разговора, – для современной версии оперы «Богема»... Вам приходилось общаться раньше?

– Мы не знакомы с Дмитрием лично, но мне абсолютно дорог этот человек. Неповторимая личность! Он пользуется большим признанием оперного народа. Он артист благородной манеры. Меня он покорил редкой экспрессией ещё в 1999 году, в Зальцбурге, своим неотразимым в каждом слове Дон Жуаном. Конечно, все его поклонники переживают и желают ему здоровья и победы над недугом. 

Кстати, надо напомнить читателям, что Хосе Каррерас в 1987 году заболел лейкемией, пережил пересадку костного мозга, победил, – и это очень хороший и не единственный в оперном мире оптимистический пример… И то, что Хворостовский пытается выступать, как раз очень понятно. Кто-то может сказать, что творчество – великая иллюзия, а кто-то, напротив, что это – великая реальность, помогающая человеку достойно пройти жизненный путь.

Вам наверняка знакома ахматовская фраза: «Когда человек умирает, изменяются его портреты». Точно так же, когда публика выясняет, что кто-то из популярных людей серьёзно болен, отношение к этому человеку и его деяниям заметно теплеет... Но, предположим, вы не в курсе всех этих отягчающих обстоятельств его жизни и не нужно перенастраивать оптику, как бы вы оценили масштаб Дмитрия?

– Я считаю, что Хворостовский, вне ситуации его борьбы с болезнью, входит в когорту или, как сегодня принято говорить, в топ лучших певцов мира. Повторю, он должен быть с нами! И возможности его голоса или уровень его артистизма в этой ситуации, конечно, отступают на второй план… Не подумайте, будто я уклоняюсь от ответа. Есть множество профессиональных нюансов, о которых можно порассуждать, но скажу главное: Хворостовский – певец своего времени.

А что это значит?

– Сейчас мы выйдем с вами на очень большую, даже глобальную тему. Положа руку на сердце, я бы не назвал его баритоном номер один в мире. Он один из лучших. Но главного или первого я бы вообще не выделил. Это не спорт. Куча профессионалов, особенно певцов, могут вам заявить о ком угодно из мировых звёзд: «А я вообще не могу его или её слушать!» Понимаете, да?

Понимаю. Я сам могу внимать Любови Казарновской только когда вижу её в жюри телешоу «Точь-в-точь», а вот если она поёт рассчитанную на бас «Песню о блохе», мне становится не по себе – ну вот ни разу не Шаляпин!..

– Сегодня даже лучшие исполнители, как Анна Нетребко, а она заслуженно занимает место первого сопрано мира, primadonna assoluta, проигрывают при сопоставлении со звёздами прошлых лет. Естественно, раньше, когда певцы долго плыли на корабле из Европы в Нью-Йорк, чтобы спеть в «Метрополитен-опере», они в другом ритме жили, по-другому размышляли. И голоса были другие.  Но каждому времени – свои герои. Была эпоха Каллас, а сейчас – время Нетребко. Но Анна и в середине ХХ века входила бы в лучшие.

Знаете, что ответил Лучано Паваротти, когда его спросили: «Чего не хватает в наше время в человеческих размышлениях?» Он сказал: «Оптимизма». Вы же говорите про идеальную команду мечты. И мы судим о былых небожителях по записям, часто несовершенным…

– А этого достаточно!.. Да, они были странными, те звёзды. И современные певцы часто более образованны, чем они, но личность и размах их были больше. И вокальные данные – удивительные! Очень многие советские певцы, которые не могли из-за «железного занавеса» выезжать, украсили бы тогда многие европейские сцены. Стали бы легендами.

Лицом к лицу лица не увидать! Уверен, что и про самых легендарных в газетах в своё время писали гадости…

– Пласидо Доминго и Эдита Груберова, на мой взгляд, последние великие певцы из ныне живущих. А больше пока ни о ком не могу сказать «великий»… Скажем, когда я предложил слушателям своего Оперного клуба сравнить два видеофрагмента – выступление Нетребко в «Аиде» на последнем фестивале в Зальцбурге и старую запись американки Леонтины Прайс, которая в этом году отпраздновала 90-летие, то многие признали: Прайс пела интереснее! При этом она не располагала эффектной внешностью Нетребко.

Так зато Прайс, чёрная жемчужина мировой оперы, идеально подходила для роли дочери эфиопского царя!

– Для партии Аиды не только цвет кожи важен. У Прайс другое звукоизвлечение, другая внутренняя вибрация и так далее. Но снова подчеркну – всему своё время.

Hvorostovsky.jpg

Кроме Нетребко и Хворостовского или возьму на себя смелость добавить к ним Марию Гулегину, которую называют «вокальным чудом», кого из русских певцов вы бы отнесли к высшей лиге?

– К примеру, Екатерину Семенчук. Сегодня это чуть ли не первое меццо-сопрано планеты, и в Зальцбурге в «Аиде» она пела вместе с Нетребко – её соперницу Амнерис, дочь фараона. Есть великолепный Ильдар Абдразаков, один из первых басов мира, «первач» просто, есть сопрано Татьяна Сержан… И ещё нескольких исполнителей.

Но сам факт, что наш соплеменник выходит на прославленные подмостки, не делает же его автоматически звездой?

– Нет, конечно. Вообще, отсутствие «железного занавеса» мощно повлияло на поток русских исполнителей за границу. Если в советское невыездное время наших артистов приглашали выступить в «Метрополитен», «Ковент-Гарден» или в «Ла Скала», который сейчас уже потерял статус великого театра, то это были огромные масштабные певцы – Вишневская, Архипова, Лисициан, Образцова, Атлантов…

А сейчас западный ангажемент не является чем-то из ряда вон. Если вы пошарите в интернете по сайтам оперных театров, то везде увидите фамилии выходцев из России и бывших советских республик. Для насыщенного, иногда перенасыщенного и как конвейер существующего мирового оперного рынка это уже обычная ситуация… Наши соотечественники поют в любом уголке мира – от самого верха и до исполнителей второстепенных ролей во второстепенных театрах. 

Русские певцы обладают большими голосами, большой эмоциональной отзывчивостью и силой. Для западных театров это то, что называется свежей кровью или, грубее, свежим мясом. Тем более что начинающие артисты стоят недорого. Раньше в европейских театрах выступало много американцев, а теперь, мне кажется, по количеству певцов на мировых сценах Россия – номер один. И это хороший пример в разговоре на тему: кто есть кто? Когда представители шоу-бизнеса, наши эстрадники, начинают выпендриваться, им не мешало бы подумать, чего они стоят на мировом рынке. 

В отличие от русских оперных певцов они ничего не стоят!.. Я читал у кого-то в интервью, кажется у певицы Валерии, какие-то смешные вещи: мол, там, на Западе, междусобойчик, свои дела. Это не так. Если ты поёшь на уровне, ты пробьёшься. Почему-то оперные певцы пробиваются, а в моём понимании оперное пение значительно сложнее эстрадного.

Долог ли век певца? Незадолго до болезни Хворостовский говорил, что лучший голос у него позади…

– Предсказать ничего невозможно. Голос зависит и от генов, и от школы – правильно или неправильно учили, а певцы нередко меняют педагогов, – и от образа жизни. Есть общая тенденция – в тридцать или сорок лет голос звучит лучше, чем в пятьдесят с гаком, а тем более в шестьдесят. Басы обычно поют дольше, чем тенора, потому что они развиваются позже, и настоящий бас к тридцати годам лишь начинает делать карьеру. А кто-то, не буду называть имён, уже и в сорок плохо поёт. 

Чтобы не обидеть никого из соотечественников – пример из иностранных: болгарка Веселина Казарова, изумительное меццо-сопрано, ей сейчас пятьдесят два. Вместе с Чечилией Бартоли они царили полтора десятка лет. Но Бартоли пусть постепенно и сдаёт, она уже не та сумасшедшая дива, но всё ещё Бартоли, а вот Казарова довольно сильно потускнела. А, скажем, Доминго только сейчас в свои семьдесят шесть лет начал входить в настоящую осень патриарха, когда ему уже не стоит петь.

Пора уходить?

– Уже несколько лет как пора. Он начинал как баритон, после пел драматическим тенором, сейчас снова перешёл на баритоновые партии. И ещё лет в семьдесят он был прекрасен. Понятно, что у него есть магия имени, харизма и масштаб – это вещи, которыми можно долго брать публику...

Я читал, в 1991 году, в Венской опере, после вердиевского «Отелло» Доминго вызывали на поклон 101 раз и аплодисменты длились 80 минут. В голове не укладывается.

– Это мировой рекорд.

У нас такое вряд ли возможно – зрители спешат на метро…

– В общем, голос – сложный инструмент. И годы безжалостны. И это всё очень серьёзно. Певцам нужно сочувствовать и жалеть их.

Тогда в расчёте на сочувствие спрошу, как вы относитесь к дуэту Анны Нетребко с Филиппом Киркоровым, точнее, к смешению жанров, стилей и манеры исполнения, к тому, что называют кроссовером или поп-оперой?

– Скептически отношусь. Всё же я вышел из классического лона. Но это не значит, что кому-то подобное не может нравиться. Если это помогает простым людям узнать оперных певцов и полюбить оперу – ради бога! В оперу можно войти и через кроссовер. Пусть будет!.. Когда в начале 90-х я начал ездить в Европу, то с восторгом увидел в Вене, как на площади около ратуши десять тысяч человек смотрят на огромном экране запись оперного концерта. Молодые люди ели сосиски, пили пиво, но в них всё равно входила классика.

dama pik.jpg
Дмитрий Хворостовский  - князь Елецкий. "Пиковая дама". 1988 год

ПЕРВЫЙ АНТРАКТ

Почему опера вдруг стала у нас модной? Возник оперный туризм – от Лондона до Перми. И кого только не увидишь на премьерах! Очень занятые и очень богатые люди из списка «Форбс» вслед за булгаковским профессором Преображенским повторяют: «Мы сегодня ничего делать не будем: во-первых, кролик издох, а во-вторых, сегодня в Большом – «Аида». А я давно не слышал. Люблю... Помните дуэт... Тара... ра... рим...»

– До России оперный бум докатился из Европы. Залы посещаются, страсти горят, в социальных сетях зрители чёрт знает что высказывают! И причин этой шумихе, этому оживлению очень много. От внешних – появляться в театре стало престижно, статусно – и до внутренних – опера устраивает разные категории людей. Традиционалистов – тем, что на сцене красиво поют и, слушая певцов, люди уносятся из своей серой реальности в какую-то мечту. А быть в грёзе – это хорошее состояние человека! Его переживают в любви, да и то не все и не всегда, а вот в опере можно пережить довольно часто... Плюс образовалась другая часть оперного человечества, которой нужна интересная, сложная картинка – режиссура и сценография. Раньше такого не было, и традиционалисты из-за этого очень нервничают.

На одном интернет-форуме я прочитал: «Если сегодня на сцену вышел бы кто-то из великих – Дель Монако, Карузо, Каллас и т.д., так вот ответьте сами себе на вопрос: вас интересовало бы, кто дирижёр спектакля и кто режиссёр?» Но сегодня именно режиссёры, кажется, захватили в опере власть?

– Вот давайте о них и поговорим.

ВТОРОЙ АКТ:

РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ ИЛИ ВЕЛИКИЕ ПОТРОШИТЕЛИ?

На днях один пожилой господин, услышав, что я смотрел оперу, по старинке поправил: «Не смотрел, а слушал!» Но я гнул своё: «Нет, именно смотрел!»

– Понимаю его. Когда в Уральской консерватории я писал кандидатскую диссертацию по оперной драматургии, то в оперный театр ходил редко. Для меня опера существовала только как произведение композитора – я читал ноты и слушал записи или концертное исполнение в филармонии. Мне было неинтересно то, что предлагалось обычно режиссёрами и сценографами на советской сцене, моя фантазия была гораздо богаче этой «травы-муравы», я представлял себе любое произведение интереснее. Осознание того, что опера стоит на двух ногах, что это музыкальный театр, пришло гораздо позже, когда в Екатеринбурге расцвели спектакли Александра Тителя, а потом я стал смотреть зарубежные видеозаписи опер и ездить по миру.

Что из увиденного тогда отпечаталось в памяти?

– Мы были неофиты, не потеряли ещё в театре зрительской девственности, когда сэр Джонатан Миллер, известнейший английский режиссёр, представил в начале 80-х своего «Риголетто». Он перенёс действие из Италии XVI века в Нью-Йорк середины XX века, где американо-итальянские банды соперничают между собой, где Риголетто – бармен в баре, а Герцог – кличка мафиози. Но алгоритм отношений остался. И многие, кто был шокирован, потом стали говорить: «Вот это да!»… Нынешнему зрителю важна не только музыкальная партитура, но и театральная, чтобы на сцене существовала сложная картина отношений. У немцев даже возник термин Personenregie, персональный режим, – это когда все герои оперы, особенно главные, должны быть проведены режиссёром через весь спектакль сквозным образом в их взаимосвязи, как в симфоническом развитии. И когда есть такая режиссура, многие счастливы.

obrazcova.jpg
Великий оперный шлягер "Кармен". Большой театр. Версия 1974 года с Еленой Образцовой в главной роли

Моя версия режиссёрского диктата: всё-таки мало гениальных голосов и нет новых великих опер, вот и ставят одно и то же, подвергая классические партитуры кардинальным и провокаторским интерпретациям. А ваша?

– Сейчас проблема авторства изменилась принципиально – все делают селфи и пишут в «Фейсбук», считая себя фотографами и литераторами. А режиссёр тем более склонен чувствовать себя автором оперы, делая какие-то вариации на тему композитора.

Я выделяю четыре линии современного оперного театра. Каждая имеет право на существование. Первая – традиции, консерватизм, музей, когда соблюдается всё, вплоть до ремарок либретто. Сегодня подобное редко, но ещё встречается. И часть публики это любит. Вторая – перенос сюжета во времени и пространстве без слома драматургического хода, без изменения формулы произведения. Режиссёры обожают переносить действие в эпоху создания произведения, например, «мифологию» Вагнера – в конец XIX века. Здесь верность замыслу автора – духу, а не букве. Мы берём вот эту чашку и переносим в иное время. Могут меняться костюмы и декорации, но матрица первоисточника сохраняется. 

Третья линия – самая плодотворная. Это сложный любовный диалог с произведением. Он не подразумевает полного сохранения авторской формулы, но и не вырезает ДНК. Это вариации на тему, когда голос сочинителя оперы сохраняется и учитывается режиссёром-Икаром как ориентир, как некая линия горизонта, чтобы не разбиться. Здесь возможны новые ходы, переинтонирование и добывание свежих смыслов из авторского текста. 

А четвёртая линия – радикальная, собственная режиссёрская история вместо той, что в первоисточнике. Или совместно с дирижёром авторский театр постановщиков, который своим сюжетом замещает канонический. И это часто то, что консерваторы называют «глумлением над оперой». Между этими четырьмя линиями нет Великой китайской стены, они могут переходить и переливаться.

С чем связано нынешнее нашествие в музыкальный театр режиссёров из драмы? Дефицит кадров?

– Что касается режиссуры, то ситуация у нас плачевная. Молодым режиссёрам-«оперникам» доверяют слабо, и вот уже очередной «драматист» Константин Богомолов собрался впервые поставить оперу. В «Стасике» (Музыкальный театр им. Станиславского и Немировича-Данченко. – Прим. ред.) он представит на Малой сцене «Триумф времени и разочарования» Генделя. Это хоть и оратория, но она часто ставится как опера. И я видел за рубежом выдающиеся версии, скажем, режиссёров Варликовского, Биейто и так далее. Очередь дошла и до нас. Мне очень любопытно, что будет, потому что режиссёр в «Фейсбуке» сообщил: мол, какое счастье, что великий русский писатель Сорокин специально написал новое либретто вместо тухлого в литературном смысле текста кардинала Памфили 1707 года. И что это невероятный текст, новое барокко, как говорит режиссёр.

Прекрасно же! Вас тревожит, что петь будут по-русски, а не на языке оригинала?

– Да, как оперный человек, я не понимаю, как по-русски будут распеваться генделевские арии. Это что, эквиритмический перевод – с сохранением стихотворного размера? То, что Владимир Сорокин может с итальянского на русский перевести содержание, а потом изложить его современным языком, я понимаю, но это же не есть текст арии. Виртуозные арии должны выпеваться в ритме, в темпе и так далее… Почему я заговорил о Богомолове? Потому что недавно он полемически заявил, что ему важны психологические манипуляции над зрителями. Ему интересно это, а не добывание смыслов. Очень важный момент для сегодняшней постмодернистской режиссуры! 

Это напоминает старый анекдот. Прейскурант во французском борделе: половой акт – 100 франков, наблюдение за половым актом – 200 франков, наблюдение за наблюдающим – 400. И когда Богомолов или кто-то другой говорит так о своих отношениях с произведением, это значит, что они не хотят вступать с текстом и музыкой в прямой контакт, а хотят наблюдать за наблюдающими. Это очень распространённая вещь.

Богомолов только собирается дебютировать в опере, а кто из нынешних отечественных режиссёров добрался, на ваш взгляд, до сияющих вершин?

– В высшей режиссёрской лиге всего один русский – сорокасемилетний Дмитрий Черняков. Он единственный, кто входит в топ-20, единственный из соотечественников, кто ставит в крупнейших оперных домах мира. И неважно моё личное отношение к его работам.

arhipova.jpg
Ирина Архипова в роли Марины Мнишек. "Борис Годунов". 1978 год

Судя по интонации, вы, как и в своё время Галина Павловна Вишневская, кажется, не в восторге от черняковского творчества? А я, представьте, четыре раза смотрел его «Евгения Онегина» в Большом. Можно процитирую, что недавно прочитал о режиссёре-революционере Чернякове в одном журнале? «Его стиль – старая, заслуженная опера, которая неожиданно проснулась и удивлённо таращит глаза, оказавшись в стрессовых условиях, в неожиданных декорациях, в новых обстоятельствах».

– Его «Онегина» и я ценю. Первые картины – это Станиславский XXI века… Этим летом на фестивале в Экс-ан-Провансе был представлен спектакль Чернякова «Кармен». Сюжет, как это принято у Дмитрия, представляет собой любопытную ролевую игру. Он уже давно повторяется с этим приёмом. Отыгранная модель! Он это делал в своём «Трубадуре» в Брюсселе и Питере, в «Снегурочке» в Париже и так далее. А в «Кармен» – история о том, как некий мужчина, испытывающий кризис среднего возраста, приводится женой в клинику лечения неврозов – их очень много в Европе, половина Швейцарии ходит наблюдаться к таким докторам. Жена приводит мужа, и в клинике его начинают лечить оперой «Кармен». Всем раздают сценарий ролевой игры. 

Кармен – нанятая за деньги актриса, такая подсадная утка. В ней нет ничего, к чему мы привыкли в Кармен. Она даже ходит в рабочем комбинезоне, лишённая всякой сексапильности. Но он постепенно увлекается и не на шутку влюбляется в эту актрису. И кончается это плохо – он её убивает бутафорским ножом. Он рыдает, по-настоящему потрясён, а псевдо-Кармен встаёт как ни в чём не бывало и начинает его трясти: «О чём ты? Игра закончилась!» В это время приходит уже другой пациент. Все вышли из ролевой игры, кроме героя, который в финале оказывается более ранимым, чем он был до визита к врачам, просто растерзанным. 

При классной работе режиссёра с артистами что мы имеем на этом примере? Ситуацию, когда космос произведения, захватывающая всех «трагическая ирония любви» – истина Ницше на все времена – перевёрнута в условном Хозе и вырезана у Кармен. Режиссёр наблюдает за автором и удаляет его «цветущую сложность» для создания привычной сегодня и понятной всем истории. Но мне интересней погружаться в авторские бездны, а версию режиссёра лучше назвать «Спектакль Чернякова по опере Бизе «Кармен». Кстати, когда Питер Брук делал свою «Трагедию Кармен», он и озаглавил её по-другому… Я вспоминаю сейчас определение постмодернизма, которое привёл наш выдающийся философ Александр Пятигорский в своём эссе, интерпретируя Умберто Эко. Интернет под рукой? Давайте дадим точную цитату.

«Умберто Эко пишет, что в настоящем постмодернист отчаянно пытается объясниться, объяснить себя другому – другу, врагу, миру, кому угодно, ибо он умрёт в тот момент, когда некому будет объяснять. Но, объясняя себя другому, он пытается это и сделать как другой, а не как он сам.

Объясняя этот приём постмодернистского объяснения, Эко говорит: ну представьте себе, что вы, культурный и образованный человек, хотите объясниться в любви женщине, которую вы считаете не только культурной и образованной, но ещё и умной. Конечно, вы могли бы просто сказать: «Я безумно люблю вас», но вы не можете этого сделать, потому что она прекрасно знает, что эти слова уже были точно так же сказаны Анне Австрийской в романе Александра Дюма «Три мушкетёра». Поэтому, чтобы себя обезопасить, вы говорите: «Я безумно люблю вас, как сказал Дюма в «Трёх мушкетёрах». Да, разумеется, женщина, если она умная, поймёт, что вы хотите сказать и почему вы говорите именно таким образом. Но совсем другое дело, если она в самом деле такая умная, захочет ли она ответить «да» на такое признание в любви?»

Публика, и есть та самая умная женщина. А вот разделяет ли она подход режиссёра?..

Судя по критике, да, разделяет. Ещё одна цитата: «Мы ездим за ним по миру не для того, чтобы убедиться, что наши любимые оперы не изменились. Мы хотим посмотреть, что он с ними сделает. Хотим, чтобы они зажили сегодняшней жизнью и оказались снова предметом споров и браней, как во времена Верди и Чайковского». Михаил Львович, а вы всерьёз уверены, что зрительская масса умна и образованна?

– Очень мало кто по-настоящему знает первоисточник, его глубокий смысл, его космос. И на это рассчитывают режиссёры. Когда тот же Черняков, как и другие постановщики, уверен, что все зрители давно амортизировали для себя «Кармен», что надо поставить другую, свою историю, он словно вспоминает признание постмодерниста: «Я безумно люблю вас, как уже сказал Бизе в «Кармен». Но «Кармен» – это не набор избитых номеров, а одно из самых трагичных размышлений о пограничной ситуации человека, о ритуальной, а не ролевой игре любви и смерти. Чтобы воплотить это, надо знать интонационно-духовный строй, виртуозные связи в драматургии. Уверенность в познании «Кармен» обманчива. И уклонение от объятий с ней – это уже другое мироощущение, интересное, но лишённое авторского масштаба трагедии.

С Черняковым разобрались. А Кирилл Серебренников, которого в этом году номинировали на оперный «Оскар» – International Opera Awards, разве не в лидерах мировых постановщиков?

– Да, он стал заниматься оперой. Но у него пока три работы в России и четыре оперных постановки за рубежом. Две из них Серебренников сделал в Берлине, в «Комише опер». Я видел там его «Севильского цирюльника», но это не мой спектакль. Он поставил сомнительную «Саломею» в Штутгарте и должен был там же выпустить в конце октября «Гензель и Гретель». Кстати, и Черняков, и Серебренников как оперные режиссёры востребованы на Западе больше, чем в России.

Дмитрий действительно давно не ставил на родине, но у Кирилла в июне прошла премьера в столичной «Геликон-опере». Смотрели?

– Как человек оперного цеха и гуманистических принципов, я возмущён тем, что происходит сейчас с Серебренниковым. Я подписывал письма в его защиту, но это не мешает мне увидеть, что его геликоновский спектакль «Чаадский», опера композитора Маноцкова, – это сиюминутная работа, сделанная поспешно и на коленке. Вылезают грубые швы. Это «шершавый язык плаката», попытка политического театра, а я всё же сторонник другого искусства. 

Если вы хотите глубоко и подлинно, вплоть до трагизма, высказаться про народ, власть и интеллигенцию, то работайте на больших оборотах, а не на таком уровне. У нас есть великие произведения на эту тему – «Борис Годунов» и «Хованщина». Их авторы сказали такую правду о трагической судьбе России, о фатальности и предопределённости этой судьбы, что действительно становится страшно. А какие-то попытки походя высказаться – это не очень интересно... Мне не понравилось, но несколько моих коллег поддержали и будут поддерживать «Чаадского». Они говорят: «Если мы начнём разделять мух и котлеты, политику и искусство, то консервативный лагерь будет злорадствовать: ага!»  Да, реальность такова. Давайте будем европейцами хотя бы в смысле гамбургского счёта!

А что с ещё недавно числившимся в «самых молодых оперных режиссёрах мира» вундеркиндом Василием Бархатовым, который поставил свой первый спектакль в Мариинке в двадцать два года? Вырос?

– Сейчас ему тридцать четыре. У него случаются любопытные спектакли, но есть и неудачи – «Летучая мышь» в Большом театре. Золотого кубка в России Бархатов не сорвал, однако сумел вписаться в западный контекст, сделав несколько постановок в хороших европейских театрах, скажем в Базеле.

Ещё одно громкое имя – Дмитрий Бертман, лидер «Геликон-оперы». Публика его знает ещё и благодаря телевидению. Он как в мировом контексте?

– Бертман – чрезвычайно активный и креативный человек, ставит в разных городах Старого и Нового Света, но на ведущие оперные сцены мира его не приглашают. И в России отношение к его спектаклям тоже, как известно, очень разное. Он выдающийся менеджер, нашёл свою нишу и свою публику. Кто-то обожает его театр.

Кстати, многомиллионной Москве хватает оперных театров?

– Да она лидирует по их числу среди мировых столиц! А режиссёров не хватает…

ВТОРОЙ АНТРАКТ

Не хотел спрашивать про скандальную историю с новосибирской постановкой оперы Вагнера, поскольку страсти улеглись и, как говорится, не буди лихо, пока оно тихо… Но вы слышали, что «кирдык», «абзац», «трындец» и их более крепкого ненормативного собрата некоторые теперь заменяют словом «тангейзер»? Это ли не ещё одно свидетельство оперного бума?

– В России любят смешивать политику и творчество. В своём Оперном клубе я показал фрагменты спектакля Тимофея Кулябина в Новосибирске, доказывая, что политическое дело режиссёра – это одно, а его продукция – это другое. Политику мы даже обсуждать не будем. Разумеется, запрет спектакля в Новосибирске – безобразие. Это отрицает возможность творческой полемики. Я сам подписывал письмо в защиту Кулябина, но делал это как человек определённых убеждений...

А какая в его деле политика? Возмущались верующие и РПЦ, а не власть. Режиссёр же не президента или губернатора отправил в грот Венеры, а Иисуса.

– Как профессионал оперного дела, я вижу, что Кулябин небезупречен в своей трактовке драматургии Вагнера. Но одна большая любительница оперы сказала после просмотра очень важную для понимания сегодняшнего зрителя фразу: «Михаил Львович, а меня интересует только картинка режиссёра, без связи с автором!» Понимаете, какое концептуальное высказывание!..

Андрей Кончаловский по поводу этого «Тангейзера» высказался резко: «На сцене Иисус поёт в окружении голых женщин. Это же не имеет никакого отношения к Вагнеру. Это имеет отношение к постановщику. Так напиши свою музыку! Но когда ты берёшь Чехова, Шекспира, Вагнера, Чайковского, не надо заниматься эксгумацией и некрофилией».

– Такие мнения звучат одиозно, но это, как я понимаю, шаг к разговору о современных композиторах?

ТРЕТИЙ АКТ:

НАПИШИ СВОЮ МУЗЫКУ

В театре бытует фраза: лучший драматург – мёртвый драматург. Условный Островский и авторских отчислений не потребует, и в процесс не вмешается, а главное, что это давно раскрученное, кассовое имя. С композиторами, вероятно, то же самое? И современные российские сочинители опер, конечно, не входят в число самых исполняемых? 

– Первая звёздная команда на мировой оперной сцене уже давно выглядит так: Верди, а далее с серьёзным отрывом – Моцарт, Пуччини, Россини, Вагнер, Доницетти, Бизе, Рихард Штраус. Предвосхищая ваш вопрос о Чайковском, могу сказать, что Пётр Ильич обычно или замыкает первую десятку, или открывает вторую. 

А «Евгений Онегин», бесспорно, самая популярная русская опера? 

– Да, у нас есть один абсолютный шлягер, и это «Онегин». Но в топ-100, пусть и с отрывом, как правило, входят «Борис Годунов», «Пиковая дама», «Леди Макбет Мценского уезда», «Похождения повесы» и «Любовь к трём апельсинам». Если о классике говорить, то оперы Леоша Яначека, великого чешского композитора, ставятся чаще, чем все русские, вместе взятые.

То есть всё остановилось на первой половине ХХ века – Шостакович, Стравинский, Прокофьев. А ныне здравствующие российские авторы опер известны за пределами страны? 

– Разве что Родион Щедрин. Его «Лолиту» в 1994 году ставили в Стокгольме.

Негусто, но зато его много в Мариинском театре, маэстро Гергиев активно пропагандирует музыку своего друга.

– Да, Мариинка сейчас просто дом Щедрина.

А известны ли в других странах оперы тех, кто годится Щедрину в сыновья и внуки, – Леонида Десятникова, Сергея Невского, Дмитрия Курляндского или Александра Маноцкова?

– Говорить, что кто-то из них присутствует на мировой оперной афише, было бы чересчур. Они могут иногда участвовать в фестивальных и экспериментальных проектах, но ни один выдающийся западный фестиваль пока ещё не заказал оперу современному российскому композитору. У меня на памяти только сочинение Владимира Тарнопольского «Когда время выходит из берегов» на Мюнхенском биеннале 1999 года... Мы упоминали с вами молодого режиссёра Бархатова. Так вот скоро он поставит новую оперу живого немецкого классика Ариберта  Раймана. Это будет мировая премьера в берлинской «Дойче опер». Одно из прежних сочинений Раймана – опера «Лир» – просто выдающееся произведение, оно идёт на двадцати сценах мира, и наши ныне живущие композиторы, увы, не могут подобным похвастаться...

ЧЕТВЁРТЫЙ АКТ:

О ТЕХ, КТО СПИНОЙ К ПУБЛИКЕ

Нам осталось поговорить о дирижёрах…

– В разных оперных цехах ситуация обстоит по-разному, но российские дирижёры, как и певцы, на высоте, я считаю. А это штучная профессия, им пробиться сложнее, чем исполнителям. Дирижёр – это не офицер и даже не генерал, а командарм. Понятно, что есть Валерий Гергиев.

Ну уж он-то номер один в мире?

– Распределять номера некорректно. Гергиев феноменален! Трудно кого-то сравнить с ним по накалу и объёму сделанного, по масштабности замыслов и целеустремлённости их воплощения. Его лучшие спектакли покоряют музыкальной магией. Он избрал путь поглощения репертуара и пространства. В этом смысле он – император. Он – чемпион. Он – супертяжеловес. Его кто-то даже Терминатором называет. У него поразительная память: при встрече со мной, например, он продолжает разговор, как будто и не расставались, с того места, где закончили его несколько лет назад. 

Валерию Абисаловичу сейчас шестьдесят четыре года, спасибо Богу и его родителям, что физическое состояние позволяет ему давать концерты через день в разных частях мира. Все давно уже перестали этому удивляться. Если однажды физически он не сможет обнимать такое большое пространство, я не знаю, кто сможет его заменить… И в том режиме, в котором он живёт, нельзя всё делать стопроцентно высококлассно, это все понимают. Когда он включает свои знаменитые тысячу вольт, это феноменально, а иногда он не может их включить. Кстати, покойный Евгений Колобов нервно говорил в подобных случаях: «Что вы хотите, чтобы я каждую неделю был гением?»

Кто ещё, по-вашему, гений среди наших дирижёров?

– Марис Янсонс. Он родился в Латвии, но по второй своей национальности – петербуржец, и я его отношу к русской школе. Он получил академическое образование в Ленинградской консерватории, работал рядом с Евгением Мравинским и своим отцом Арвидом Янсонсом в великом оркестре Ленинградской филармонии. Помню его ещё по гастролям в Свердловске, где я тогда жил, у Мариса было выдающееся владение музыкальной формой. Он дирижирует в основном концертами, оперой редко, но, когда он это делает, это потрясающе. Только что в Зальцбурге «Леди Макбет Мценского уезда» получилась у него выше всех похвал.

А я ожидал, что после Гергиева вы назовёте имя любимца публики, второго главного харизматика российской сцены – грека Теодора Курентзиса…

– Это отдельная тема. Курентзис, как вы, вероятно, знаете, последний ученик великого педагога Ильи Мусина, который очень его любил...

Да, и говоря о Теодоре, часто цитируют мусинскую фразу: «У меня были талантливые ученики – Валерий Гергиев и Юрий Темирканов – и один гений – Теодор Курентзис».

– Из-за него Мусин даже пошёл когда-то на конфликт на Всероссийском конкурсе дирижёров – он вышел из состава жюри в знак протеста, что юного грека не пропустили в финал… Курентзис – феноменальный пример современного мышления и игры. Сегодня он новинка для мирового дирижёрского подиума. Свежая кровь за пультом! Буржуазная публика осовела. Нужно дать ей толчок. Острый, пронзительный, он будоражит. Как написал один мюнхенский критик, Курентзис оставляет на партитуре не заметки, а зарубки. Это довольно вольное обращение с музыкой. Теодор говорит, что исполняет барокко в аутентичном варианте. Но это он заявляет, дирижируя операми Моцарта, которые к барокко никакого отношения не имеют. 

Он добавляет в оркестр барочные инструменты, которых там не должно быть. Что это такое? Это постмодернистская игра человека XXI века с культурой: Моцарт через призму барокко. Искусство Курентзиса для меня в известной степени маньеризм, декаданс. После XX века мы находимся в переизбыточном культурном слое, и Курентзис его прочувствовал тонко и пронзительно, он вытаскивает эту избыточность и делает её иногда манерной. Вот он надевает белые перчатки, зал погружается в темноту, и оркестр играет «Зимний путь» Шуберта. И белые перчатки дирижёра становятся неким персонажем этой истории. Кто-то воспринимает его жест на ура, а кто-то, как я, верит не в это, а в добывание смыслов из музыки. Но это часть его натуры, склонной к мистическим пассам. Короче, в Теодора, как и в Россию, «можно только верить», что удаётся не всем.

ПОСЛЕ ЗАНАВЕСА

Оперу хоронят чуть ли не с самого её рождения. То Лев Толстой отзывался о ней с убийственным сарказмом, то наш японский современник Харуки Мураками назвал её любителей самыми зашоренными людьми в мире… Ваш прогноз?

– Не дождётесь! И вот почему: «драма через музыку» разыгрывается уже более четырёхсот лет и человечество не устаёт поражаться «зрелищу столь же странному, сколь и великолепному», как сказал Вольтер. Её условность содержит непонятные рассудку причуды, а лирическая природа несёт уникальную правду чувств –  эмоциональную истину. Её парадоксы восхищают, пряча за внешним неправдоподобием правду страстей и чудо красоты. Эту магию передал Феллини в гениальном фильме «И корабль плывёт…». Пока люди верят в мечту, они будут ходить в оперу, чтобы прожить в другом измерении жизнь, полную иллюзий и взлётов.

Автор: Влад Васюхин

фото: Валерий Генде-Роте/ МИА "Россия сегодня"; Владимир Медведев; Александр Невежин/МИА "Россия сегодня"; Дамир Юсупов; И. Невелев/МИА "Россия сегодня"; С.Соловьев/МИА "Россия сегодня"; Виктор Горячев; личный архив М. Мугинштейна; 


Похожие публикации

  • Служебный роман Софьи Алексеевны
    Служебный роман Софьи Алексеевны
    Во многих социумах женщинам приходилось несладко. Все обычно, думая об этом, вспоминают мусульманские гаремы, но вот какой женщине жилось по-настоящему скверно, так это царевне в допетровской Руси – врагу такой участи не пожелаешь! Положила конец дамскому бесправию старшая сестра Петра Первого Софья, за что и поплатилась
  • Бунин
    Бунин
    Писатель Александр Кабаков объясняет, почему писателю полезно быть эмигрантом – в широком смысле слова
  • Незаконченный роман
    Незаконченный роман
    Роман 15-летней Уны О’Нил и 21-летнего Джерома Сэлинджера продолжался лето и осень 1941 года. «И это Уна вдохновила Сэлинджера на эпохальный «Над пропастью во ржи», − убеждён писатель Фредерик Бегбедер. История любви этих двух людей, проживших жизни, полные тайн, − в его новом романе «Уна & Сэлинджер», издательство «Азбука»
Spacey.jpg

redmond.gif


blum.png