Радио "Стори FM"
Асфаль на закате

Асфаль на закате

Автор: Дмитрий Быков

Я Цоя не люблю, но понимаю, почему его любят другие. Цой – самое точное выражение 80-х. Всё, что было дальше, оказалось либо повтором, либо распадом

Цой – явление пограничное: он чувствует, как сквозь ветшающую оболочку мира начинает сквозить неведомое. Оно может быть прекрасным, а может быть и ужасным – недаром большинство его песен маршеобразны, а главной темой стала война. Песни БГ не написал бы никто, кроме БГ, и даже хиты Шевчука, хотя его лирический герой гораздо типичней, мог написать только Шевчук. Но песни Цоя были бы написаны в любом случае, отпечатка личности на них нет – поэтому его герой чаще всего говорит о себе «мы». Это «мы» было немедленно подхвачено, хотя и не сбылось:

Мы хотим видеть дальше, чем окна дома напротив.

Мы хотим жить. Мы живучи, как кошки.

И вот мы пришли заявить о своих правах.

Да-а-а! Слышишь шелест плащей – это мы!

viktor2.jpg

Дальше действовать будем мы! Четыре раза. Именно это и не сбылось, потому что как декларировать – так это они запросто, а действовать – удел немногих; к сожалению, те, кто решил действовать, либо были убиты первыми, либо быстро разочаровались.

Мы родились в тесных квартирах новых районов.

Мы потеряли невинность в боях за любовь.

Нам уже стали тесны одежды, сшитые вами для нас одежды.

И вот мы пришли сказать вам о том, что дальше...

Цой – последний поэт русского рока, он почувствовал гибель той среды, которая этот рок породила; в некотором смысле он уже вырождение. Его поэтика – предельное упрощение главных мотивов и приёмов позднесоветской поэзии; это не примитив, но очень сильная редукция. Московский поэт и теоретик рока Алексей Дидуров, который носился с Цоем задолго до его славы, то есть примерно года с 1983-го, сказал, что увидел в Цое большого поэта после песни «Я – асфальт».

Я – асфальт.

Я свой сын, свой отец, свой друг, свой враг.

Я боюсь сделать этот последний шаг.

И поэтика Цоя – в самом деле асфальт, плоский и твёрдый, но хранящий дневное тепло. Время Цоя – ночь, когда асфальт это тепло отдаёт. Не знаю, в какой степени это его добровольный выбор, но он – именно человек, входящий в ночь; так вышло, что это время ему досталось. Куда более чуткий Окуджава, тоже очень плохо понимавший собственные туманные видения, написал об этом ещё раньше: «Медленно и чинно входят в ночь, как в море, кивера и каски». Цой стал первым глашатаем этой ночи:

И эта ночь и её электрический свет

Бьёт мне в глаза,

И эта ночь и её электрический свет

Бьёт мне в окно,

И эта ночь и её электрический голос

Манит меня к себе,

И я не знаю, как мне прожить

Следующий день.

viktor3.jpg

А ему и незачем было знать, как прожить этот день. Он для него не наступил. Гражданами ночи, по выражению другого такого же ночного жителя – Даниила Андреева, были Илья Кормильцев и Алексей Балабанов, два самых одарённых её летописца и провозвестника, которые потому и прожили немногим больше пятидесяти, что понимали больше остальных. Они-то были последышами советской интеллигенции, сделали больше и лучше; у Цоя бэкграунд был действительно асфальтовый, детство в спальном районе и незаконченное профессионально-техническое образование. У лирического героя Цоя не только нет индивидуальности – он вообще очень мало говорит о себе, иногда прикидывается гопником («Мои друзья идут по жизни маршем», «Прохожий, проходи, пока не получил»), но сообщает самые общие сведения, которые можно понимать как угодно; но у него и биографии нет, в ней ничего не происходило, кроме кофе и сигарет. Цою ничто не мешает предчувствовать катастрофу, он весь – такое чувствилище, потому что культурного багажа у него тоже минимум; у него очень простые, самые общие слова и почти элементарная музыка. Поразительно, какие это, в сущности, пошлые констатации («те, кто молчал, перестали молчать») и какие общеромантические, штампованные приметы (обязательное «седло», а как же):

Я ждал это время, и вот это время пришло,

Те, кто молчал, перестали молчать.

Те, кому нечего ждать, садятся в седло,

Их не догнать, уже не догнать.

Тем, кто ложится спать, –

Спокойного сна.

А он не ложится спать, он в эту ночь уходит, хотя представления о войне у него самые общие, выраженные в песне «Легенда». Это едва ли не первый пример постсоветского поэтического фэнтези…

И как хлопало крыльями чёрное племя ворон,

Как смеялось небо, а потом прикусило язык.

И дрожала рука у того, кто остался жив.

И внезапно в вечность вдруг превратился миг.

И горел погребальным костром закат.

И волками смотрели звёзды из облаков,

Как, раскинув руки, лежали ушедшие в ночь,

И как спали вповалку живые, не видя снов.

А жизнь – только слово,

Есть лишь любовь и есть смерть…

Эй, а кто будет петь, если все будут спать?

Смерть стоит того, чтобы жить,

А любовь стоит того, чтобы ждать…

Всё это нормальные фэнтезийные клише, но потому они и усваивались так прекрасно. Главное же, что чувство, которое за всем этим стояло, было стопроцентно подлинным и тоже очень простым, так что незачем выражать его сложно. Настало время предельной простоты, время великого вырождения (война – всегда вырождение, потому что это простейший способ реагировать на другого). Лучше всего это сказано в другой песне тех же времён, с того же альбома – «Мама, мы все тяжело больны»:

Ты должен быть сильным, ты должен уметь сказать:

Руки прочь, прочь от меня!

Ты должен быть сильным, иначе зачем тебе быть?

Что будет стоить тысячи слов,

Когда важна будет крепость руки?

list.jpg

Вот оно. Тысячи слов ничего уже не стоят, но это не потому, что пришло более честное время. Так могут говорить только те, для кого убийство есть искусство и 11 сентября – культурный феномен. Нет, это не честное и не славное время, а это именно время вырождения. Слова ничего больше не стоят, потому что слова – это сложно, это требует ума, вообще единственное по-настоящему умное и важное на свете – это слова. Но вышло так, что они обесценились, и теперь важна крепость руки. Цой, понятное дело, испытывает некоторую растерянность перед этим временем, но всё-таки это его время. Не гребенщиковское, не шевчуковское, даже не ревякинское (хотя уж вот кто заигрывает с «Русским миром»). Гребенщиков с его безупречной интуицией сразу почувствовал: пришли те, кого он предсказывал. И он помогал Цою как мог, записывался вместе с ним, предоставлял ему для записей своих музыкантов, хвалил везде, где его спрашивали о перспективнейших авторах. Он ясно понял: он – последний из старых, а это пришёл первый из новых. Цой пел «Доброе утро, последний герой», но уместней было бы сказать – первый. Последним он оказался только в том смысле, что других героев после него не появилось: дальше уже только воевали или торговали. Петь им было уже незачем. То есть что-то они такое пели, но это уже песни откровенно дворовые.

И Цоя страстно полюбили героини фильма «Сёстры», хмурые девочки, увлекающиеся стрельбой; его пели подростки, ничем не отличающиеся от поколения 90-х, потому что время застыло, оно не двигалось, не порождало новых слов, а только новые гаджеты; но в этих гаджетах опять же пел Цой. Когда на стенах пишут «Цой жив», это чистая правда, – но жив он в том же смысле, как Ленин, о котором последний советский писатель Пелевин в своём последнем эссе «Зомбификация» сказал: «Вот только неизвестно, живее он всех живых в деревне или всё же чуть-чуть мертвее». Цой живее всех живых, потому что изначально был послом из мира мёртвых. Это безошибочно почувствовал Рашид Нугманов, сделав финал «Иглы» таким двусмысленным: главного героя, которого играет Цой (и которого символически зовут Моро), вроде как убивают, но убить его нельзя, и он продолжает идти под песню «Группа крови на рукаве». Впрочем, за эту догадку правильней поблагодарить Бахыта Килибаева, гениального режиссёра и сценариста, написавшего «Иглу»: он раньше всех понял это время и перестал снимать, и вообще исчез из поля зрения.

Мёртвые не умирают. Герои неподвижного времени никому не могут уступить места: «Брат» тоже не очень живой, но гораздо более противный. Цой – всё-таки рыцарь, он запомнился нам как однозначный защитник обездоленных, дворовый Ланцелот. Исток его славы, конечно, не только в текстах и тем более не в музыке, а в советских видеосалонах, в которых показывали фильмы с Брюсом Ли. В этих салонах, заплёванных семечками, творилась постсоветская субкультура. Цой любил Брюса Ли и в некотором смысле ему подражал, то есть выстраивал имидж с оглядкой на него.

Не очень лестно всё сказанное, верно? И я даже представляю, как на меня ополчатся фанаты Цоя – не только из числа дворовых подростков (эти журналов не читают), а скорей из числа серьёзных филологов и музыковедов, которые пытаются примазаться к эпохе и всерьёз анализируют сочинения Цоя. Интеллигенция всегда любила закашивать под дворовых, они надеялись, что так их не сразу убьют. Иногда эти надежды даже оправдывались. Странно отвечать самому себе на вопрос, как же я-то выжил в это время и даже что-то написал. Вероятней всего, я просто жил так, будто тёмных веков нет. Потому что рано или поздно они закончатся и тогда я с эпохой совпаду. А пока они длятся, я просто буду делать вид, что Просвещение продолжается или что Возрождение не закончилось; буду говорить и писать для таких же последышей, попытавшись надёжно закрыться от мира Цоя, Бодрова и Балабанова…

Но при всём при этом нельзя не признать, что Цой действительно был настоящим поэтом и крупным художественным явлением; ведь он всё это выразил, а это удел мастера. И этим мастером он был начиная примерно с «Восьмиклассницы». Полней его об этих людях и временах не сказал никто. Случались у него и настоящие лирические удачи – например, «Дерево»:

Я знаю – моё дерево не проживёт и недели.

Я знаю – моё дерево в этом городе обречено,

Но я всё своё время провожу рядом с ним.

Мне все другие дела надоели.

Мне кажется, что это мой дом.

Мне кажется, что это мой друг.

Я знаю – моё дерево завтра, может, сломает школьник.

Я знаю – моё дерево скоро оставит меня.

Но, пока оно есть, я всегда рядом с ним.

Мне с ним радостно, мне с ним больно.

Мне кажется, что это мой мир. Мне кажется, что это мой сын.

Это немногословно, как японская лирика, скажем; Цой вообще очень самурайское явление, в большей степени японское, нежели китайское, и так же зацикленное на смерти, как всё искусство этой маленькой островной страны, «построившейся вокруг идеи предела», как сказал всё тот же БГ. Но как раз эта сентиментальная песенка для Цоя нетипична, в основном он брутален. И главное настроение его песен мне как раз необыкновенно симпатично, ведь даже в поклонниках фэнтези, при всей их пафосной пошлятине, я вижу гриновскую тоску по неведомому, просто им таланта не дадено, чтобы эту тоску претворять в ослепительные гриновские фабулы и краски. В Цое есть визионерство, то есть умение видеть сквозь земную оболочку; он почувствовал, что материальное стирается, что сквозь переусложнённый рушащийся мир позднего СССР просвечивают главные мировые силы, очень простые, в сущности. Он смотрел на закат в спальном районе и представлял, что между землёй и небом война.

И она действительно идёт, но это совершенно не моя война, потому что это воюют искусственно противопоставленные, взаимообусловленные сущности; земли без неба не бывает. Такие войны всегда ведутся в тёмные времена, потому что другие занятия утрачены. И я понимаю, что всё это – одна большая небесно-земная разводка, но вот он сидит во дворе или на крыше – и видит войну. И поскольку он никого не убивает, не наживается на этой войне и не эксплуатирует наступившую простоту, я могу его вчуже любить, уважать, цитировать, иногда даже слушать.

О, как я знаю эту вечернюю тоску спальных районов! Я, собственно, не знаю ничего более небесного. В таком спальном районе я вырос, Мосфильмовская тогда была окраиной, сразу за нашими домами начиналось колхозное поле, из окна был виден элеватор. Рядом были окраинные заводы, и вдалеке дымила ТЭЦ, которую с другой стороны постоянно рисовал художник Гариф Басыров, смотревший на неё с другой стороны, из Матвеевского. Он тоже прожил недолго, и лучшими иллюстрациями к песням Цоя я считаю минималистскую, в сущности, графику Басырова. И вот подростки, которые у нас во дворе играли на гитарах и которым ещё нечего тогда было петь, ибо Цою, как и им, было двенадцать-четырнадцать лет, – они что-то чувствовали; эта светлая, закатная тоска новостроек, их огромное небо, как будто за домами начинается море, – это заставляло их трепетать, и трепет был настоящий. Они глушили его пивом, матом, анекдотами, но чувствовали они, что кончается что-то очень большое и начинается что-то совсем новое, что-то необыкновенно интересное, открывающееся за поворотом.

За поворотом, как мы знаем, был автобус.

Но они этого не знали и знать не могли. Они что-то чувствовали (такой подросток ничего не знает, поэтому всё чувствует) и хотели стать чем-то гораздо большим, чем были; и все мы до сих пор пытаемся стать чем-то большим, потому что эпоха смахнула шахматы с доски, а там ведь стояла сложная комбинация с неочевидными продолжениями. Нам казалось, что после жизни бывает что-то необычное, а после жизни бывает смерть. Но сам момент этого предчувствия, этого трепета на грани Цой поймал, и в песнях его есть предчувствие некоего превращения. Оно слышится в «Кукушке» – единственной песне последнего альбома, в котором ещё есть этот прощальный, закатный, окраинный звук.

фото: личный архив семьи Цой/издательство "АСТ"; Игорь Мухин; личный архив Н. Разлоговой/ издательство "АСТ"

 

Похожие публикации

  • Лиза из кабаре
    Лиза из кабаре
    Она из тех, у кого при виде свежей булки могут затрястись руки, так захочется скорее в рот. А что вы хотите? Лайза Миннелли - человек страстный
  • Железный жезл
    Железный жезл
    «Бедный Йурик!» – я знал его, Юрия Шмильевича Айзеншписа, «первого советского продюсера». Его вспоминают чаще в контексте сотрудничества с «Кино». Хотя Виктор Цой и был знаковым этапом в биографии продюсера, вместе они были – всего ничего. Считается, что именно «Юрик» заложил фундамент современной музыкальной индустрии. Как у него такое получилось?
  • Агузарова
    Агузарова "Браво"!

    Она сумасшедшая – подумает каждый, даже если не скажет вслух. Певица Жанна Агузарова в середине 80-х взорвала телевизор – поражали зрителей её голос и внешность, ранее не виданные в СССР. Однако на самом пике популярности Агузарова скрылась за океаном – куда? Зачем? Потом она вернулась, экстравагантная пуще прежнего, говорили, что совсем «рассталась с головой», и опять пела, правда, уже на фоне Земфиры и Арбениной. И совсем исчезла. И опять появилась. Откуда на этот раз и куда?

Spacey.jpg

redmond.gif


blum.png