Радио "Стори FM"
Три жизни Добровинского

Три жизни Добровинского

Автор: Александр Никонов

Александр Андреевич вид имеет запоминающийся и относится к тем редким людям, о которых можно смело сказать: «С таким счастьем − и на свободе!» Жизнь его действительно удалась с самого момента рождения, она ходко пошла по правильное колее, в самые критические моменты подбрасывая своему любимчику нужные встречи и указатели направлений. Без всякого преувеличения скажу, что наш герой − ходячая иллюстрация к теме «Как стать богатым и счастливым».

Послушайте сюда. Моё такое мнение, что у адвокатов, артистов и художников есть нечто общее, а именно − лишь малая доля их много зарабатывает, а остальные влачат жалкое существование! Кто-то огребает миллионные гонорары за роль или портрет, а другие играют в провинциальных ТЮЗах и рисуют шаржи на улице. Никас Сафронов один, а  нищих художников − миллионы. Шварценеггер один, а культуристов и актёров − миллионы. Тут важно иметь крикливый имидж, запомниться публике и без конца тусоваться, тусоваться, тусоваться в высшем свете. Вот вы выбрали себе имидж комедийного персонажа − круглые очки, бабочка в горошек, жилеточка... Это был осознанный выбор?

− У нас откровенный разговор? Если да, то скажу: я уже много лет делаю, говорю, хожу, одеваюсь так, как мне нравится. Мне нравятся именно такие очки и бабочка, и потому я их ношу.

А про имидж ни слова... Между тем в России есть всего три адвоката − Падва, Резник и Добровинский. И все три с яркой внешностью. Падва − интеллигентный старичок с острой бородкой, будто вышедший из кареты XIX века. Резник −  тощий художник от юриспруденции с богатой копной серебряных волос. А Добровинский – кругленький, улыбающийся человечек в круглых же очках и совершенно дурацкой бабочке...

− Бабочка не дурацкая. А одна из трёхсот моих любимых. Я же не говорю, что у вас дурацкая ручка! Я так одевался и до того, как стал адвокатом. Я люблю эпатаж. Когда я приехал в Россию, то ходил в жёлтой бабочке, и люди умирали от смеха. Но потом Ельцин листал одно дело и сказал: «Вот этот, в жёлтой бабочке...» После чего я получил хороший заказ. Но бабочка при этом была просто маячком, а запомнил он меня только потому, что я хорошо вёл дело. 

Я вообще считаю, что человек может делать всё, что ему нравится, если это не доставляет неудовольствия другим. Я никогда не задумывался о том, как должен одеваться адвокат, но раз вы пришли ко мне в силу того, что я адвокат успешный, значит, адвокаты должны одеваться, как я, или иметь какой-то другой запоминающийся облик. Ну и разумеется, вести громкие дела с громкими именами.

Говорят, вы самый богатый адвокат России.

− Не знаю. Я не считаю чужих денег. А что касаемо своих, то я никогда не думаю о деньгах, когда берусь за дело. Это как в казино − когда приходишь выиграть, обязательно проиграешь. Если берёшься за дело с мыслью о том, сколько на нём заработаешь, оно перестаёт быть интересным, а значит, падают шансы на успех. Хотя, надо признать, мы действительно живём в мире, где успех человека в любой профессии имеет только одно мерило − деньги, хотим мы этого или нет. Но для самого человека значение имеет только одно − получаешь ты удовольствие от жизни или нет. Я работаю по любви, а деньги приходят сами по себе.

Мне однажды Валдис Пельш сказал такую фразу: «Если деньги тебе достаются с трудом, значит, ты занимаешься не своим делом».

− А мне мой довольно состоятельный дедушка, когда мне было лет семь, сказал другую фразу...

 

Жизнь номер раз

- …У нас вообще была семья небедная, и я попросил у деда три рубля на какие-то детские нужды. «Зачем тебе?» − спросил дед. Моя реакция была совершенно детской: «Тебе что − жалко?» Так вот дед сказал: «Мне для тебя ничего не жалко, я тебя обожаю. Но ты должен узнать одну вещь − мне уже много лет и я ни разу за все свои годы не нашёл ни одного рубля на улице».

Я запомнил это на всю жизнь: лёгких денег не бывает. И если ты настроен на лёгкие деньги, ничего у тебя в жизни не будет. Я видел в девяностые годы, как люди за день делали целые состояния и так же быстро эти состояния проматывали, потому что считали деньги лёгкими и полагали, что так будет всегда. У меня никогда не было лёгких денег, но мне они  никогда и не были нужны. Мне всегда нравился процесс. Это как в сексе.

Кстати, о сексе. Будучи прямым следствием сексуального акта, вы родились в богатой по советским меркам  и наверняка большой  семье...

− Да, у нас была большая семья. Несмотря на то что со стороны отца многие погибли во время войны − Бабий Яр и так далее, − когда все собирались на праздники, за столом сидело шестьдесят − восемьдесят очень весёлых и симпатичных людей. Они все меня обожали, а сам я был как две капли воды похож на своего отца. К сожалению, отец погиб, когда мама была на втором месяце беременности. И она одна пыталась всю жизнь сделать из меня человека, правда, из её стараний ничего не вышло, как она объяснила мне, когда я поступил не в тот институт.

Про институт мы ещё поговорим, а сейчас пока не будем вылезать из детских штанишек. Итак, ребёнком вы были само очарование.

− Абсолютно. До момента поступления в вуз я никому не причинял никаких неприятностей, был хорошим ребёнком, никогда не перечил взрослым, поскольку с самого детства догадался, что, если ты будешь всем улыбаться, шутить и говорить людям приятные вещи, тебя будут любить больше, чем если ты будешь хамить и не слушаться. И я своей популярностью в семье сполна пользовался!

Семья у нас была замечательная. Отец, которого я не видел, был замминистра тяжёлой индустрии, отвечал за эвакуацию заводов во время войны − орден Ленина, все дела... Моя мама − переводчица. Тётя − выдающийся вирусолог. Бабушка − из богатейшей одесской семьи: её прадед был крупнейшим торговцем бриллиантами в дореволюционной России. Часть семьи эмигрировала много лет назад во Францию, часть осела в Германии.

А как же так вышло, что хороший советский мальчик...

− Я был скорее хороший антисоветский мальчик! У нас в семье советский режим никто не любил. Даже отец со всеми его орденами и должностями.

И в чём эта нелюбовь выражалась?

− Советские газеты у нас в семье всегда читались с точностью до наоборот. И мне это передалось. Я, например, помню моё первое знакомство с галстуком-бабочкой. Я увидел в журнале «Крокодил» обличающую капитализм карикатуру, на ней был изображён толстенький буржуй в бабочке и смокинге, а с ним рядом высокая шпала, блонда красивая. Под карикатурой было написано, что вот он − акула капитализма, а рядом − любящее не его, а его деньги создание, про которую мама сказала: «Девка с большими сиськами». Мне это запомнилось. Ибо всё в этой картинке было прекрасно − и бабочка, и женщина! Я усвоил для себя, что статусность мужчины часто определяется той женщиной, которая с ним рядом.

А вечные посиделки с антисоветскими анекдотами, в атмосфере которых я вырос! У нас дома всегда было полно самиздата. Никто, даже в самые страшные годы под угрозой тюрьмы, у нас не мог бы выбросить из дома ни Мандельштама, ни Ахматову. У нас была дореволюционная книга «Маркиза» с потрясающими эротическими иллюстрациями Сомова − а между прочим, за эту книгу в СССР просто сажали. Правда, дома эта книжка была от мальчика, конечно же, спрятана.

Но мальчик, конечно же, нашёл!

− Мальчик, конечно же, нашёл! Что понесло меня на высочайший буфет − не знаю, но зачем-то я туда залез и наверху обнаружил две спрятанные от меня книги − «Камасутру» и «Маркизу». И я помню, как у меня горели уши и щёки, когда я всё это смотрел. Просто бабушка с дедушкой собирали эротику. У нас в семье вообще все были коллекционерами. Не было в семье человека, который бы что-то не собирал с большим или меньшим фанатизмом. Тётя-вирусолог собирала книги по профессии, у неё были фолианты начиная с XV века про какие-то болезни. Кто-то собирал холодное оружие, кто-то живопись, кто-то эротику, кто-то плакаты, я сам хозяин нескольких коллекций...

mama.jpg
С мамой

Сильно выраженный  инстинкт собирателя − это у вас наследственное. А куда мама вас настропаляла учиться после окончания школы?

− На биофак МГУ. Я ведь закончил спецшколу с уклоном в биологию. Биологию я ненавидел! Но, будучи послушным мальчиком, всё же взял документы и повёз в МГУ. А по дороге встретил своего приятеля Гришу из соседней школы. Гриша тоже ехал сдавать документы − во ВГИК на экономический. И он предложил: давай съездим сначала со мной во ВГИК, потом я съезжу с тобой в МГУ, а потом вместе пойдём в кафе-мороженое.

И вот мы приехали во ВГИК, где у него был безумный блат. К нам вышла какая-то красивая, но старая, как мне тогда показалось, тётка лет тридцати, взяла бумаги у Гриши, а потом протянула руку и забрала документы у меня. И ушла, сказав, что сейчас вернётся. И она действительно вернулась, выдала нам два талончика о приёме документов и расписание экзаменов.

Я был очень удивлён случившемуся. Но весёлый Гриша сказал: «Давай хоть пройдём по институту, посмотришь, куда ты подал документы». Мы чуть-чуть прошли по коридорам, и я увидел много красивых девочек, ждущих прослушивания, увидел живого Бабочкина, который играл Чапаева, я увидел Герасимова, Бондарчука, Волчек... У меня закружилась голова, мне всё жутко понравилось, особенно красивые девочки. И я решил сдавать экзамены. И сдал на одни пятёрки. А Гриша, несмотря на свой блат, умудрился не сдать.

Однако, когда меня зачислили и выдали приказ о поступлении, передо мной во весь рост встал вопрос: как об этом сказать дома? И уже тогда во мне проявился будущий адвокат. Я всегда считал и считаю, что никого нельзя обманывать. Но всегда можно говорить правду такой, какой ты хочешь чтобы её услышали. Это моя принципиальная позиция! И когда меня мама спросила, сдал ли я документы, я честно ответил: «Сдал!» И когда я поступил, тоже честно сказал всем, что поступил, не уточняя куда. Довольный дед позвонил нашим в Одессу, был большой праздник, все приехали в Москву отмечать это событие.

Я сидел за столом в костюме, который был сшит на выпускной. Тогда были модны брюки клёш и огромные ватные плечи у пиджаков. И я с длинными по моде волосами и в буржуинской бабочке сидел и потел, даже не знаю, от чего больше − от слоя ваты или от страха. Поднимались тосты, все пили за любовь моих родителей, вырастивших такого прекрасного ребёнка. Пили за всех родственников, за меня. И вот наконец настал момент истины, и дед сказал: «Ну, Саша, покажи студенческий билет». В билете было написано «ВГИК», поэтому я его подать не решился, а сложил пополам приказ о зачислении, чтобы не была видна шапка документа, наивно надеясь, что я помашу им в воздухе, и это проскочит. Но дед взял документ, развернул, надел очки и начал читать.

Время остановилось. Он читал эти две строчки, как мне показалось, минут сорок: «Зачислить на экономический факультет Всесоюзного государственного института кинематографии». Потом дедушка снял очки, повернулся к бабушке и, глядя ей в глаза, сказал: «Знаешь, Вероника, наверное, мы с тобой что-то не то сделали в жизни. Мой внук будет артистом». И наступила страшная пауза. Дело в том, что самая презираемая профессия в нашей семье − актёр. Хуже только спортсмен. Я, конечно, пытался оправдаться и проблеял, что «ну это же экономический». На что дедушка ответил: «Знаешь, Саша, я читаю, что здесь написано: Всесоюзный государственный институт кинематографии, именно это я и прочёл. А кем ты там будешь, мне всё равно, мы с бабушкой этого уже, к счастью, не увидим».

Дальше случилось то, чего я никогда не забуду. Мама встала, одёрнула юбку, в полной тишине решительно подошла к деду и бабушке, поцеловала их поочередно и, обернувшись ко мне, вопросила: «Что я скажу, когда увижу твоего отца на небесах?»

«Мамочка! − воскликнул я. − Ты ему скажешь, что твой сын стал директором фильма».

Этого говорить не стоило. Мама постояла некоторое время молча, потом отрубила: «Всё. Больше в этой стране мне делать нечего». И через две недели эмигрировала в Париж. Больше никогда не вернулась в Россию, вышла там замуж...

«Мне в Париж по делу срочно!» − шутил другой талантливый еврей − Жванецкий. И все понимающе смеялись: как будто советский человек мог взять и вот так запросто уехать в Париж! Вы что-то от меня скрываете.

− Все заинтересованные структуры очень хорошо знали, что у нашей семьи есть родственники в Париже. И мою маму ранее несколько раз без опаски выпускали за границу, зная, что её сын остаётся здесь заложником. Не бросит же она ребёнка! И в тот момент у неё на руках как раз было очередное приглашение к родственникам. Мама ждала, когда я поступлю, чтобы принять окончательное решение − уезжать насовсем или на время. И она решила уехать навсегда. Как она потом объяснила − для того, чтобы подготовить там площадку для моего выезда. Потому что в МГУ была военная кафедра, а во ВГИКе её не было. А вся моя семья твёрдо была убеждена: если Сашенька попадёт в армию, живым он оттуда не вернётся. Такое у них было убеждение.

Что понятно: тихий еврейский мальчик из хорошей семьи в этой ужасной армии...

− Да-да, вот это вот всё. 

Итак, мама покинула счастливую страну рабочих и крестьян, а сынок-первокурсник остался один кайфовать в квартире. И ещё она, небось, валюту из Парижу присылала?

− Да. Мне эти деньги выдавали в виде сертификатов магазина «Берёзка». И я с разрешением от банка ходил отовариваться дефицитом, отчего был самый крутой мальчик в Москве − «трёшка» на улице Горького, «жигули», заграничные тряпки. Кроме того, как студент ВГИКа я ходил в Дом кино, куда мог провести с собой девушку, чтобы посмотреть растленное западное кино − «Эммануэль», «Крёстный отец», «Кабаре»...

Золотая молодёжь...

− Это было прекрасное время! Первый курс, второй, третий, четвёртый... И вдруг в один прекрасный весенний день на четвёртом курсе я достаю из серого почтового ящика два конверта. Голубой, пахнущий духами «Шанель», − от мамы из Парижа. В нём присланное мамой приглашение на ПМЖ в Париж, на воссоединение семьи.

Она всё-таки сделала это!

− И очень вовремя! Потому что второй конверт − грубый и страшный − был с повесткой из военкомата. Как человек законопослушный, я в некоторой задумчивости пришёл в военкомат, и майор пожал мне руку: поздравляю вас, Александр Андреевич, вам выпала большая честь, вас приписали в Краснознамённый ордена чего-то там Тихоокеанский морской флот!.. Три года вместо двух. Я счастлив, сказал я майору, но есть одна закавыка: моя мама всегда говорила, что тонут только те, кто умеет плавать, поэтому плавать меня не учили. На что майор жизнерадостно ответил: «Александр Андреевич, это херня! Сбросят с эсминца в Тихий океан, поплывёшь, как миленький!» Я понятия не имел, что такое эсминец, а перспектива того, что меня кто-то будет сбрасывать с эсминца посреди океана, мне не очень понравилась. Моя участь была решена − на следующий день я пошёл в ОВИР с приглашением от мамы.

Там мне дали список документов, первым номером среди которых значилась характеристика с места работы или учёбы. «А зачем вам характеристика? − спросил я. − А если у меня будет плохая характеристика, меня не пустят к маме?» Мне ответили, чтобы я не задавал лишних вопросов советской власти, а шёл собирать бумаги: «Всё равно их никто читать не будет».

Пришёл в деканат: «Я уезжаю». И тут началось! Предатель родины!.. Я пытался убедить их, что родину я люблю по-прежнему и, быть может, даже буду скучать по ней, но, увы, обстоятельства сильнее нас − надо ехать. И 12 января 1976 года быстрокрылый лайнер унёс меня в Париж. Как казалось мне, навсегда.

 

Жизнь номер два

Чем же поразила Франция советского по своему происхождению юношу? Был ли у вас культурный шок?

− Был. Меня не очень интересовали магазины, меня всегда интересовали люди и отношения между ними. Поэтому меня удивило, что тот капитализм, который описывался в газете «Правда», оказывается, не имеет никакого отношения к реальному капитализму. Особенно во Франции, где говорить о деньгах считалось плохим тоном. Там я увидел грандиозные демонстрации и забастовки и не увидел злобных полицейских − наймитов капитализма, которые должны были эти демонстрации расстреливать.

Я до сих пор перед своим внутренним взором вижу третью страницу газеты «Правда», где было опубликовано фото французской булочной с огромной очередью. И подпись: «Очередь в Париже за хлебом». На эту булочную я натолкнулся в свой первый же день в Париже. Действительно увидел очередь и спросил: здесь всегда так? Мне ответили: «Всегда! Это самая дорогая булочная в Париже. Здесь самый вкусный хлеб». И потому с утра там всегда была очередь за этим хлебом.

А самое главное, при капитализме было совсем другое отношение людей к государству. Если в СССР люди должны были служить государству, то здесь у людей было твёрдое убеждение, что государство должно служить человеку.

Поразил также уровень социальной защищённости. Те самые забастовки, о которых я упомянул, были вызваны следующим поводом − французам чуть-чуть срезали деньги, возвращаемые за купленные в аптеках лекарства. Оказывается, лекарства у них были бесплатными, то есть в аптеке человек платил, а потом ему социальная касса возвращала эти деньги. И вот теперь решили возвращать не всё, а часть. Возмущённый Париж поднялся, не ходило метро, не убирался мусор...

В свою очередь и сам я для парижан был не очень понятным существом. Они делили всех приехавших из СССР на три категории − коммунист, шпион КГБ, диссидент. К какой категории отнести меня? Решили, что я коммунист. И потому мой тамошний приятель сказал: «Александр! У нас сегодня в Сорбонне диспут между троцкистами и маоистами. Ты не мог бы, как коммунист, прийти к нам и рассудить?» Меня чуть кондратий не хватил! Но делать мне было всё равно нечего, я пришёл и рассудил. А после диспута ко мне подошла очень красивая девушка, которая назвала меня «камарадом» и с которой у меня закрутился прекрасный французский роман, длившийся два года. Именно она впервые вывезла меня в Сен-Тропе, сделала из меня нудиста... Фамилию её я не назову, поскольку она сейчас очень известна во Франции.

Марин Ле Пен!

− Нет. Но она тоже занимает очень серьёзный пост в одной из партий... Во Франции я сразу стал спекулировать антиквариатом. У меня есть чуйка от природы в этом смысле. Я мог зайти в один антикварный магазин, взять вещь, перейти на другую сторону улицы и продать её в другом магазине дороже. А параллельно я работал  в старинном русском ресторане «Доминик» директором. И прекрасно себя чувствовал.

Как мальчик из красной России стал директором капиталистического ресторана в Париже?

− Для этого надо просто быть умненьким. А кроме того, я понравился одному старику, который и был хозяином этого ресторана. Звали его Лев Адольфович Арансон − бывший петербургский адвокат и известнейший коллекционер. Именно он и поведал мне о прекрасных перспективах адвокатской работы. И, поразмыслив, я решил, пока молодой, попробовать себя в стране неограниченных возможностей − Америке, потому что в Париже мне уже становилось душно. Я уволился и улетел в Нью-Йорк − практически без денег и без документов, с одним только видом на жительство во Франции, выданным на десять лет.

Первое место, куда я попал в Нью-Йорке, был Бруклин, потому что меня приютил живший там парижский знакомый, тоже приехавший покорять Америку. И вот, когда я после Парижа увидел ЭТО, я сказал себе: «Боже! Надо разворачиваться и бежать обратно!»  Вы были в Бруклине?

Нет. Но я знаю, что это поганенький район.

− «Поганенький» − это комплимент. Кошмар! Эти ужасные красные кирпичные дома, эти наружные пожарные лестницы, эти люди в драных майках, эти рожи... Мостовые в Нью-Йорке забраны решётками, через которые из подземелий сабвея дует вонь и поднимает ввысь кучи бумаг и рваных пакетов, которые летают в воздухе. Как там можно жить?! Настоящий паноптикум! Но потом мне сделали вылазку в Манхэттен, и я увидел пятачок, где как-то можно существовать.

Я занялся привычным делом − спекулировал антиквариатом, потихоньку стал привыкать к Америке. И однажды, забредя в синагогу, услышал русскую речь. Беседовали два старичка, и я, пройдя мимо, на всякий случай сказал: «Здрасьте». Через некоторое время ко мне подошёл один из старичков и сказал: «Кроме нас с братом, тут не было никого, кто знает русский. Кто вы?» И мы познакомились. Старичка звали Сол − Соломон.

Стоп! А для чего вы вообще попёрлись в эту синагогу? Вы и в Москве в синагогу ходили, что ли? Зачем?

− Ходил. Это была фронда − там, в Москве. А в Нью-Йорке мне просто стало одиноко и грустно, хотелось попросить помощи.

У кого? Он разве есть?

− Есть, и мы с Ним в замечательных отношениях! Мы давно дружим и прекрасно друг друга понимаем.

Ладно, замнём. И что же было дальше?

− Сол попросил меня проводить его до дома. И пока шли, рассказал, что в 1924 году они с братом уехали из Одессы в Америку, очень трудно жили. Спросил, чем я хочу заниматься в США. Я ответил, что моя мечта − стать адвокатом. «Удивительно! − сказал старичок. − Я тоже адвокат. Вот, кстати, в этом доме мой офис». И показал на огромный билдинг. Я осмотрел 60-этажное здание, спросил, на каком этаже размещается его контора. «На всех», − ответил старичок. «Сол, это всё ваше?» − поразился я. «Да. И ещё в Вашингтоне такой же», − ответил старичок и засмеялся.

Я смотрю, вы очень нравитесь старичкам. Полагаю, дедуся к вам проникся, потому что у него не было детей...

− Почти угадали. Его сын погиб во Вьетнаме... И вот, как сейчас помню, на углу 68-й и Мэдисон я сделал ему, как мне тогда показалось, гениальное предложение, которое мне сейчас делают по пять раз в день: «Сол! А давайте я буду работать на вас бесплатно − просто за науку». Он покачал головой: «Бесплатно не выйдет. За деньги − да». Я обрадовался: мало того что меня будут учить, так ещё и зарплату платить! Вечер удался!

Соломон улыбнулся: «Ты хороший парень, ты мне нравишься. Но, чтобы тебя чему-то научить, я должен потратить своё время. Ты будешь сидеть, и над тобой будет гореть лампочка. Тебе дадут ручку и бумаги, с тобой будут здороваться и носить тебе кофе. А это всё стоит денег. Поэтому ты мне будешь платить сто долларов в неделю. И деньги вперёд». А он миллиардер, между прочим!

Я согласился. Это была суббота. В понедельник я принёс ему последние сто долларов, и началась моя новая жизнь − в будни я ходил в контору Сола, а по выходным, купив лицензию, работал таксистом, чтобы заработать миллиардеру очередные сто долларов.

Так прошло несколько лет. После чего Сол сказал: «Ты умный парень, многое уже знаешь, теперь тебе нужно закончить бизнес-школу. Можешь сделать это в Гарварде, можешь в Йеле или в Фонтенбло во Франции». Я выбрал Францию. Он отдал мне все деньги, которые я принёс ему за эти годы и ещё заплатил за мою учёбу. И я уехал учиться во Францию.

Хорошая история. Как для книжки... А после окончания бизнес-школы что было? Ведь, насколько я знаю, в Москву вы вернулись из Швейцарии?

− После окончания бизнес-школы я начал работать в одной известной парижской юридической конторе. Специализацию я себе выбрал по морскому праву. Это очень сложная и очень высокооплачиваемая сфера − комплекс из нескольких исторически перемешанных морских прав: английского, голландского, испанского, французского. Всё это замесили, и получилось морское право. В котором никто ничего не понимает, пять специалистов на весь мир. И денег там куча крутится!

У нашей конторы был клиент-судовладелец, который однажды сказал мне: «Я плачу вашей вшивой конторе десять тысяч долларов в день, а всю работу делаешь ты и секретарша. Давай я буду платить тебе три тысячи, и переезжай в Женеву». И именно из Женевы потом я вернулся в Россию.

 

Жизнь номер три

dom.jpg
Добровинский знает как минимум десять способов завязывания бабочек

Говорят, ваша любовь к спекуляции антиквариатом приобрела в России новые формы − вы стали жутким коллекционером искусства.

− Я за свою жизнь создал несколько десятков коллекций музейного плана − буквально на ровном месте. Причём всякий раз я начинал собирать то, что никому на тот момент не было нужно. Ни один человек не интересовался в 90-е годы советским фарфором. А потом − первая моя выставка в Пушкинском музее в 1996 году, цены прыгают до потолка, начинается мода. И я очень выгодно продаю свою самую большую в мире коллекцию советского фарфора из четырёх тысяч предметов.

А где-то пять − семь лет назад я за границей случайно покупаю необычную вещь − палехскую шкатулку. Точная икона! Один к одному «Благовещение» − я неплохо разбираюсь в иконографии, − только вместо ангела там сестра милосердия и второй персонаж − солдат. А сзади − госпиталь с красным флагом. Купил я эту шкатулку за сто евро, привёз в Москву, пошёл с ней в музей прикладного искусства. И там старушки, которым по девяносто лет, говорят: «Александр Андреевич, не нужно этого покупать». − «Почему?» − «Нам всегда запрещали! И вообще это не наш товар, это всегда шло только на экспорт».

Я стал копать тему и неожиданно сделал открытие в культурологии ХХ века, и даже получил за это орден в Италии, потому что итальянцы помешаны на искусстве. А вот наши орден не дали, хотя открытие касается России. По сути, я обнаружил новое неизвестное течение в искусстве, назвав его агитлак, или «красная икона».

Дело в том, что Палех − это деревня, которая всю жизнь специализировалась на иконописи. В любой серьёзной коллекции икон всегда есть палех. Палешане работали миниатюристами − на среднего размера иконе 40х25 сантиметров они размещали до трёхсот святых!

После революции по понятным причинам рынок икон рухнул. Что делает русский художник, когда нет работы? Он начинает пить. Вся деревня запила! Но, на их счастье, в 1924 году туда случайно попадает комиссар Яков Ганецкий. Утром его окружили местные художники и предложили комиссару нарисовать его портрет: «А ты нам за это на водку дашь». «Вы кто такие?» − удивился Ганецкий. «Мы богомазы». И показали ему свои работы.

«Прекрасно! У меня есть потрясающая идея! − воскликнул человек из ЦК. − Вы мне будете писать иконы, но на революционные темы. Вот вам газета. Пишите житие Троцкого». «А каноны? − спросили художники. − Каноны какие?» − «Никаких! Свобода, ребята!» И дал им задаток... Через полгода Ганецкий вернулся, взял всё, что было нарисовано, оставил ещё денег и убыл.

Всё, что они рисовали, шло на экспорт − в Англию, Францию, Германию... Это был показной материал − как советская власть перевоспитывает художественный пролетариат, который становится на коммунистический путь развития.

Надо сказать, при Советах палешане стали работать намного лучше, чем когда писали иконы. Потому что не было границ канонов и была полная творческая свобода. То, что они делали, было потрясающе! Каждая работа − шедевр! Но поскольку они были иконописцами, то работали так, как были научены − вместо входа Христа в Иерусалим они писали въезд Владимира Ильича Ленина в Петроград. А сюжет и вся линия оставались теми же. Тоненькие ножки оставались те же, и пальчики те же, и лики!

Но в 1937 году в газете «Правда» выходит страшная статья под названием «Насмешка над святым», в которой говорится, что негоже бывшим богомазам глумиться над самым святым, то есть рисовать Ленина и Сталина с тоненькими ручками, длинными перстами и с удлинёнными лицами... Статья в «Правде» − это приговор. И через полгода богомазов не стало. Тринадцать лет просуществовала «красная икона»...

Когда я узнал всю эту историю, то загорелся, нанял спекулянтов, которые по всему свету скупали для меня агитлак. И за несколько лет я собрал совершенно феноменальную коллекцию, выпустил два тиража научных альбомов, у меня были выставки по всему миру. Россия, как всегда, расчухала всё последней...

И всё-таки мне непонятно − вырвавшись из красной клетки и прожив огромный кусок жизни за границей, много там добившись и имея солидную работу, уже будучи, мягко говоря, совсем не юным человеком, а грубо выражаясь, подползая к сороковнику, вы за каким-то чёртом вернулись в Россию, в этот кошмар 90-х. За каким?

− Ещё интереснее, какой ценой я вернулся! Ценой распада брака... Я начал ездить в Россию с конца 1988 года. И могу сказать, что здесь действительно был кошмар. Ужасные дороги, облупленные фасады, пустые прилавки. Это была совсем не Москва моего детства. Куда-то исчезли огромные липы с улицы Горького... Здесь все говорили, что нужно срочно валить, жили ожиданием гражданской войны. Вообще, человек постсоветской культуры часто характеризуется паникой, теорией заговора и глубокой ненавистью к стране проживания. Наши умудряются, даже свалив, ругать страну пребывания. Французы у них шовинисты и козлы, американцы − целлулоидные роботы, немцы − твари по определению, израильтяне − хамы.

В общем, все вокруг меня ныли, а я видел то, чего не замечали другие − какой-то удивительный дух свободы. И мне показалось интересным начать здесь что-то с нуля. Совсем с нуля в новой стране. Попробовать себя. Потому что было ощущение колоссальных возможностей.

Но Ленка, моя обожаемая вторая жена, сказала: «Саша! Посмотри вокруг! Куда ты хочешь переехать? Здесь нет фитнеса, зато есть проститутки и бандиты. Темно, нечего жрать, нечего надеть и некуда ходить». Я объяснил, что если я не попробую, то потом всю жизнь буду жалеть. Тогда она сделала обычный бабский заход: «Если ты меня любишь, ты не поедешь в Россию!» На что я ответил зеркально: «Если ты меня любишь, ты поедешь со мной».

В результате я уехал один. У меня теперь другая жена, а с Леной мы до сих пор в замечательных отношениях. И когда я теперь её встречаю и спрашиваю про тот наш разговор, она признаётся: «Ну, дура была».

И как же Александр Добровинский начал покорять Москву?

− Я приехал в Россию, снял квартиру у Славы Фетисова, знаменитого хоккеиста. Привёз контейнер с мебелью, сделал евроремонт, купил машину, нанял секретаршу и водителя. И начал ездить по тусовкам, раздавая визитки. Я всем представлялся корпоративным адвокатом, и меня все спрашивали: а что это такое? Я объяснял. «А-а, юрист», − понимающе кивали люди и сразу обо мне забывали, потому что тогда советский юрист получал 60 рублей в месяц и никому был не интересен.

Я жил полнокровной жизнью, ходил по ресторанам, встречался с красивыми девушками, но вот что касается работы... За три года у меня не появилось ни одного клиента! Ни одного! К этому времени все мои сбережения подошли к концу, и я уже планировал улететь обратно в Женеву, пасть в ноги жене, как вдруг в один прекрасный день распахнулась дверь и в мой офис, который располагался прямо в квартире Фетисова, вошёл человек и спросил: «Можно на «ты»? Я слышал, ты в Америке жил, во Франции, в Швейцарии. Ты знаешь, что такое толлинг?» − «Знаю, конечно». − «А можешь съездить в Сибирь к пацанам, рассказать, как это работает?» − «Могу, в принципе». − «Сколько возьмёшь за двухдневную работу?»

Я растерялся. Три года у меня не было клиента, это был первый. Назовёшь много − уйдёт. Назовёшь мало − сразу плохо себя зарекомендуешь. И я решил назвать цену по швейцарским меркам, они не такие маленькие, но и не такие большие, как в Англии. Причём − для солидности, что ли? − я озвучил свой гонорар по-английски. Но из-за волнения оговорился и вместо «файв таузен» (пять тысяч) сказал «фифти таузен» (пятьдесят тысяч).

«В день?» − не моргнув глазом спросил посетитель. «Да», − не растерялся я. «Это много! Давай по сорок − и по рукам? А перелёт, гостиницу и девчонок я беру на себя».  «Хорошо, − согласился я. − А как вас хоть зовут-то?» − «Миша Черной».

На следующий день мне привезли деньги и билет. Когда я прилетел в Красноярск на алюминиевый комбинат, то увидел молодых людей, которым я и рассказал, что такое толлинг и как работать на давальческом сырье. Сейчас почти все эти уже не такие молодые люди значатся в списке российского «Форбс». А у меня началась моя третья жизнь − такая же счастливая, как и первые две.

На этой торжественной ноте я хочу... вернуться к началу нашей беседы. К вопросам имиджа и адвокатской славы, поскольку мы об этом не договорили, а стоило бы! Вот в этой вашей третьей и самой счастливой жизни чувствуете ли вы от коллег и конкурентов горячее дыхание в затылок − от того же Падвы или Резника? Почему вы берётесь за столь скандальные дела? И так нагло и нахально ведёте себя в суде?

− А какие вы помните дела Падвы или Резника?

Э-э-э...

− Не мычите, не насилуйте мозг. Я готов ждать тут ещё два часа, но уверен, что вы ничего не вспомните.

Резника дела с ходу действительно не вспомню, а Падва... Кажется, в бытность молодым адвокатом где-то в Тверской области у него было громкое дело то ли про свинарник, то ли про убийство по пьяни...

− Ха-ха-ха! Как мне это нравится! Не вырезайте это из интервью! Ха-ха-ха! А мои дела сможете вспомнить?

Развод олигарха Мордашова. Потом чего-то там с Киркоровым. Ещё развод какого-то сенатора...

− Во-от! Вы сами и ответили на свои вопросы. В прессу попадают, принося известность, только громкие дела звёздных персон, а не пьяные убийства и раздел свинарника. А что касается моего «хамства» в том процессе, когда люди делили своих детей, из которых один был сенатор, а вторая бизнес-леди... Против меня выставили армаду адвокатов, около пятнадцати человек, а я был один. Когда я увидел их, я сразу же понял, что они не смогут со мной справиться. Процесс был обострён словесной перепалкой. Когда я увидел, что происходит, я пришёл к клиенту и сказал: «Я возьму весь удар на себя, и они забудут о проблеме. Только не обращай внимания на то, что я буду говорить». Человек мне дал добро. И мне это удалось. Почему? Все сосредоточились не на том, чтобы доказать свою правоту судье, а на том, чтобы выиграть у адвоката Добровинского. Это и была та ловушка, в которую они благополучно попались. Когда судья выносил вердикт, он сказал: «Я никогда не видел, чтобы одна сторона ничего не делала, кроме как доказать, что адвокат Добровинский не прав». Я буквально закрыл клиента своим телом.

Вы, получается, настоящий герой!

Нет.  Просто я настоящий адвокат. 

 

фото: личный архив А. Добровинского

Похожие публикации

  • Щит для гения
    Щит для гения
    Сказать, что они были предназначены друг другу судьбой, будет очень высокопарно. Но кто-то наверху явно всё решил заранее, и судьба вела их так, чтобы однажды пути пересеклись. Они встретились именно в тот момент, когда были необходимы друг другу более всего. Они – это Ирина Супинская и Дмитрий Шостакович
  • "Синтаксис нашей жизни"
    «Удалась ли моя жизнь с Синявским, удалась ли вообще моя французская жизнь? А я не делю её на русскую и французскую. Всё так перекручено, так сплелось корнями, что я не могу отделить одну жизнь от другой», - признается литератор и издатель Мария Розанова
  • Читать и плакать
    Читать и плакать
    Абеляр и Элоиза – пара, чья история стала примеров любви вечной, даже всепобеждающей. Девятьсот лет прошло, а механизм этой любви всё ещё действует, если сдуть пыль. Он и она, горящие в пламени страсти, сжигающей всё вокруг… Но точно ли их в этой истории было двое?
Сергей Безруков

Селективная парфюмерия

lifestyle.png