Радио "Стори FM"
Исповедь сына века

Исповедь сына века

Автор: Алексей Алешковский

Взаимоотношения интеллигенции и власти в России представляют собой что-то вроде помеси семейной драмы со стокгольмским синдромом. Критик и драматург Даль Орлов в 70-х оказался одним из главных чиновников отечественной киноиндустрии – своим среди чужих чужим среди своих. Сегодня он вспоминает о себе во власти и о власти в себе

Даль Константинович, вы себя в советской системе как позиционировали? После перестройки ведь многие говорили, что и в партию вступали только чтобы разложить её изнутри.

– Если человек сознательно противостоит системе, почему же он, такой принципиальный и благородный, не считает зазорным подавать собственноручное заявление с просьбой зачислить его в штат, а потом ходить в кассу и получать деньги от тех, кого презирает? Мне всегда виделась в этом какая-то нравственная червоточинка. Я таких много встречал. А ведь были другие, кто не желал кормиться с ненавистной им руки. Они выходили с открытым протестом на Красную площадь, шли в тюрьмы или уезжали за границу – и не за тряпками, а чтобы свободно дышать. Я к последним не принадлежал. Но и среди первых числиться не хотел. 

Вы в 37 лет стали главным редактором всего советского кинематографа. Для СССР 1972 года – довольно скоростной взлёт социального лифта. Он вас как-то изменил? 

– Меня ещё сделали членом коллегии министерства. Я там был самым молодым. Когда это произошло, я опупел от неожиданности. Опупела Алёна моя, красавица (жена, советская супермодель Елена Изергина. – Прим. ред.). Мы, я помню, сидели на кухне и друг на друга смотрели: слушай, что с  нами происходит? Был такой Семён Фрейлих, киновед знаменитый. Вон, у меня вся серия его книг стоит. Мы тогда дружили. Он мне звонит, говорит: слушай, ни до кого нельзя дозвониться, все обсуждают твоё назначение. Это была разорвавшаяся бомба во всём кинематографическом мире. (Смеётся.) До меня на этой должности больше двух лет не выдерживали, а я просидел больше четырёх. Поскольку я человек ответственный, у меня сразу началась стенокардия. Поехал в санаторий, в Сочи. Там зав терапевтическим отделением красивая была женщина, кстати, депутат Верховного Совета. Она мне сказала: вот, набирают вас, молодых ребят, выжимают и выплёвывают… 

Но, пока вас не выжали и не выплюнули, вы оказались небожителем. А за счёт чего? Мохнатая рука? Партийные подвиги? 

– Ни того, ни другого. Главное, я умел писать. Это умение многое предрешило. К тому времени я был довольно известным театральным критиком, много лет заведовал отделом «Литература и искусство» газеты «Труд» с тиражом в несколько миллионов экземпляров. В «Труде» был вроде сына полка: меня любили, я печатался как хотел, материалы висели на красной доске, главный редактор даже взял членом делегации в Финляндию. По тем временам – уровень доверия! Про кино толком не знал ничего, Инну Макарову путал с Тамарой Макаровой. В отделе я себе взял на откуп весь театр и наслаждался. Это моё любимое дело было, я из-за этого сам стал пьесы писать. Но у меня был искус: не написать ли сценарий? Ходили слухи, что там платят здорово. А я знал, сколько получают за пьесы, потому что к тому моменту у меня их порядка пяти-шести поставили по разным городам, в том числе в Москве – в Театре Маяковского. Откуда это всё? Никаких мохнатых рук, папа-полковник, к тому моменту уже давно на пенсии. 

Где служил? 

– Он был политработник. Службу начинал с Дальнего Востока, где я родился, артиллеристом. Пушки таскали кони, он всю жизнь потом любил коней. Помню мальчишкой, такая сабля у него была… Потом перешёл в авиацию, в войну геройствовал на знаменитой «трассе смерти», по которой американские «дугласы» и «кобры» с Аляски перегоняли на фронт, через Якутск и Красноярск. По ленд-лизу. Мазурук, командующий, был на прямой связи со Сталиным, а отец у него – начальник политотдела. Организовывал все кадры на этой трассе, лучших лётчиков отбирали, много погибло. Практически все были камикадзе, потому что ни нормальной навигации, ни нормального обогрева. Внизу хребты, тундра, полюс холода… Политработников использовали штурманами – обучали. И вот он летал на этих «кобрах»: впереди лётчик, сзади он. После отставки в самолёт не садился: налетался. А закончил войну в Берлине. Потом работал в Главном политуправлении, в инспекторской группе, четыре года избирался там секретарём парторганизации. На какой-то партконференции раскритиковал Желтова, начальника ГлавПУРа, генерал-полковника. Тот сидел в президиуме, с интересом слушал. Когда Никита (Хрущёв. – Прим. ред.) начал сокращать армию на миллион человек, первым вылетел отец. Его подчинённые, потом они все у нас в гостях сидели и вспоминали прошлое, все вышли генералами. А этот как был полковником после войны, так и остался. Вот и весь мой багаж. 

Откуда такое имя – Даль? 

– В честь Дальнего Востока. Это же надо понимать, 1935 год: Игорь Таланкин – Индустрий, Нонна Мордюкова – Ноябрина, Элем Климов – Энгельс, Ленин и Маркс. А я – Даль. Родители хотели мою сестру, она на пять лет меня младше, назвать Ангарой: отца перевели в Иркутск, где нас начало войны и застало. А там река Ангара, так красиво! Потом всё-таки назвали Людмилой. Мама мне в шестнадцать лет говорит: может, поменяешь имя? Нет, говорю, уже привык. «Д. Орлов» сначала подписывался. А где-то с середины работы в «Труде» мы с Витей Орловым – он был хороший поэт и песни писал, – чтобы нас не путали, договорились подписываться полными именами. 

Вы своё будущее в юности как-то представляли, планировали? 

– Когда думал после школы, куда идти, видел два пути – либо Литинститут, либо филфак, куда и поступил. О ВГИКе тогда даже не слышал: отцовская среда военная, мамина в этом смысле вообще никакая. А вот профессором или писателем я себя как-то видел. И тут ещё моя чокнутость на Льве Николаевиче Толстом. Я главную свою пьесу потом написал о Толстом (Орлов в пьесе «Ясная Поляна» (1973) впервые вывел на сцену Льва Толстого в качестве героя. – Прим. ред.). 

Почему же при такой любви к филологии вы всё-таки предпочли ей журналистику? Это был чисто социальный выбор? 

– Может быть, и социальный. Победил, наверное, суетливый характер: желание попробовать всё – всё увидеть, узнать, посмотреть. А это – мир журналистики. Практически с детства готовил себя в писатели. Первое подобие рассказа сочинил в девять лет. Переплёл в книжечку и послал отцу на фронт. Потом узнал, что так же в девять лет делал книжечки Толстой. К сожалению, на том наше сходство и закончилось. В МГУ я поступал в 1952-м – как раз в том году журфак отделился от филфака. А я с серебряной медалью, чемпион Москвы в тройном прыжке среди подростков! Люди с журфака звали: иди к нам. Нет – решил, что сначала будет полезно подсмотреть у Толстого: как это у него получается? Так что в моей любви к филологии немало было скрытой корысти. А когда зуд напечатать хоть строчку стал невыносим, ринулся в журналистику. 

фото: личный архив Д. Орлова

Прочитать материал полностью можно в номере Май 2019

Похожие публикации

  • "Болшево" и его обитатели
    Этот легендарный Дом творчества кинематографистов задумывался в 30-е годы прошлого века как заповедник. Чтобы лучшие силы страны могли рождать там дерзкие кинопроекты. Писатель Эдуард Тополь прожил в этой «лаборатории» 12 лет. Его мы и попросили рассказать о доме и его обитателях
  • Любовь под микроскопом
    Любовь под микроскопом
    Некоторые биологи высказывают парадоксальную мысль: любовь у homo sapiens появилась вместе с широким тазом у женщин. И дело тут вот в чём...
  • "Поздняя любовь"
    Так назвала свой роман с режиссёром Константином Воиновым сама Лидия Смирнова. Их отношения оказались прочными, прошедшими испытание временем и трудностями. Как это получилось?
Ovechkin.jpg

Селективная парфюмерия

lifestyle.png