Радио "Стори FM"
Сердечное дело хирурга Вишневского

Сердечное дело хирурга Вишневского

Автор: Лариса Максимова

Поэт Александр Аронов (помните, "если у вас нету тёти"?), не нуждающийся в представлении поэт Бродский, выдающийся хирург Александр Вишневский. Что связывает эти имена? Женщина по имени Нина...

Нина Вишневская носит фамилию, может быть, самую известную в отечественной медицине. Старший Вишневский, Александр Васильевич, придумал мазь, не самый нежный запах которой все знают с детства, изобрёл местную анестезию. Его сын, Александр Александрович, первым в России провёл пересадку и операцию на открытом сердце, придумал новокаиновую блокаду. Внук делал первые операции лазером. Два крупнейших медицинских института в России носят имя Вишневского. Мужская линия династии хирургов Вишневских оборвалась два года назад. Остались одни женщины. Нина Вишневская стала одной из последних хранительниц этой знаменитой фамилии.

 – Мой папа называл его Шурка. «Вот, – говорит, – Нина, встречай! Шурка приехал». Мне было лет двенадцать. Вошёл большой мужчина, с мороза от него холодом повеяло. Руки у него были такие очень сухие. Посмотрел на меня и так весело говорит: бывают же такие красивые дети! Я у папы потом спросила: а разве я красивая? Папа говорит: «Конечно, красивая, даже Сан Саныч в тебя влюбился». Пошутил, называется…

Александр Вишневский хирург
П. Кончаловский. "Хирург А. А. Вишневский"

Когда гость ушёл, папа рассказал мне, что это знаменитый хирург Александр Александрович Вишневский. Или просто Сан Саныч. Они вместе учились в Казанском университете после революции и даже играли в одной футбольной команде. Сан Саныч часто к нам в гости приходил. Так что я его помню с раннего детства. А потом папа заболел. Много лет утекло с той моей первой встречи с Александром Александровичем, у меня уже у самой рос сын. Папа прошёл войну, всегда был совершенно здоровый человек, а тут в одночасье слёг, его увезли в больницу с инфарктом, и он оттуда всё никак не мог выйти. Всё хуже и хуже становилось. Сгорал прямо у нас на глазах. Однажды я пришла к нему в больницу, а он мне говорит: беги за Шуркой! Ну, я и пошла в институт Вишневского к Александру Александровичу. Он, когда меня увидел в коридоре, быстро провёл в кабинет, тут же вызвал главного терапевта Николая Семёновича Молчанова, мы втроём сели в машину и поехали к папе. Они его там смотрели, проверяли, а я ждала в коридоре. Вышли мрачные, и Сан Саныч мне говорит: подготовь маму и возвращайся. Я заплакала, а он меня посадил в свою машину и отвёз домой. Я вернулась. Папа умер у меня на руках.

Нина Вишневская, в девичестве Дубяга, как она говорит о себе сама, из советских дворян. Ведь известно, все русские дворяне в Париже, а она там впервые побывала только недавно. Однажды, правда, уже было совсем собралась – в 90-е, но в Плехановском институте, где тогда Нина Андреевна преподавала, её пригрозили уволить, если поедет. «Вы чего в этом Париже не видели?» – спросили строго. «Ничего я там не видела, – ответила Нина, – я там вообще не была». «И не надо», – поставили точку в деканате. Всё в её жизни давалось не так просто и не с первого раза.

– Но у нас все женщины в роду железные. У бабушки по папиной линии было шестеро детей, и она знала восемнадцать языков. Она была женой ректора Казанского университета – именно в тот момент там учился Владимир Ильич Ульянов. У бабушки были больные лёгкие, и каждое лето она ездила на Балеарские острова. Я как-то с детства это слово выучила, хотя знать не знала, что это за острова такие и где они есть. Да и бабушку с дедушкой я не застала – они умерли ещё до нэпа.

Нина Дубяга
Нине 5 лет. 1941 год

Другая бабушка, мамина мама, была почти целиком немка – абсолютно несгибаемая дама. Мама ей под стать, ещё тот характер… Когда маме было шестнадцать лет, она вступила в «общество самоубийц» в Казани, там было полно наркоманов и людей совершенно ненормальных. И бабушка силой увезла её в Москву. И здесь у мамы случился роман со шведом. Они жили как муж и жена, хотя свадьбу ещё не сыграли. Не успели. Шведа этого посадили, и он повесился в тюрьме. Мама чуть сама не повесилась от горя. Но больше всех была в ужасе бабушка. 1929 год. Её дочь – невеста (считай, жена) повесившегося в тюрьме шведского подданного, а энкавэдэшники уже стали сажать всех подозрительных. И тогда бабушка вспомнила, что у мамы остался в Казани ухажёр, безумно в неё влюблённый. О его неудачном романе с дочкой ректора университета весь город судачил. И вот бабушка вызывает парня в Москву. Как жениха. Просто рукой железной заставляет приехать и жениться на маме. Хотя его заставлять не нужно было, он маму обожал, всю жизнь обожал. А вот мама… Она всё ещё любила того человека, и замуж за папу не хотела, и детей от него не хотела. Поэтому мы с сестрой родились как бы нежеланные. Ей было на нас глубоко наплевать. Она отвела нас, конечно, в школу, но потом в этой школе и не была ни разу. А мы так старались! Были круглые отличницы, обе окончили школу с медалью. Маму это мало интересовало. Наташу, мою сестру, − мы близнецы с ней – вообще дедушке отдали на воспитание, когда ей было восемь месяцев. Дедушка обожал Наташу и жутко её баловал. С ней же всё время что-то случалось. Однажды окунула затылок в горячий бульон. Ожоги лечили месяца два. Потом попала в больницу со скарлатиной. Так дедушка под окнами этой больницы стоял день и ночь, был весь снегом засыпан. Маме сказали, что дочка ваша выздоровеет, конечно, а вот за отца не отвечаем…

Мама рисовала, пела Вертинского и шила очень хорошо. Папа ей не разрешал работать, он вообще всю жизнь пылинки с неё сдувал. Домом она тоже совершенно не занималась. Однажды пришла к нам врач. Говорит, как хорошо у вас, светло. Отчего так? Мама потом долго смеялась: вот странная врачиха, даже не заметила, что у нас нет занавесок. Маме было всё равно, есть занавески или нет занавесок. У нас была большая трёхкомнатная квартира за Соколом. Детьми занимались няня и дедушка. Каждое лето на две смены, а это целых восемьдесят дней, нас отправляли в пионерский лагерь. Это была жуткая тоска! Они нас там всё время муштровали, на какие-то линейки водили, военные игры устраивали… Наташка всё время болела, валялась в изоляторе, а я ей зарабатывала шоколад, участвуя в разных соревнованиях – бегала быстрее всех, хоть и не была особо спортивной. И прыгала в длину хорошо. Мне давали в качестве приза американскую шоколадку, и я несла её Наташке. Какая же в этом лагере была скука! Мы все ждали с нетерпением родительских дней, но приезжал всегда только папа, очень весёлый, привозил подарки всякие. А мама почти не приезжала. Но я всегда в этот день шла к воротам и с восьми утра её ждала. Стояла около забора и плакала. Очень я любила маму, безумно.

Шла война. Из военной жизни Нина помнит девушек-лётчиц в пилотках, которые управляли «мессершмиттами» и бросали на людей бомбы. Эти лётчицы так низко направляли свои самолёты к вагонам поезда, в котором семья вместе с другими пассажирами ехала в эвакуацию, что можно было легко разглядеть их лица. Эти лица врезались Нине в память. В теплушках было огромное количество вшей, она столько потом в жизни не видела. «Теперь, – говорит, – когда вижу евро, сразу вспоминаю, как те вши вереницей ползут. Знак евро – просто настоящая вошь нарисованная».

Во Фрунзе, где жили в эвакуации, самым интересным были верблюды. Как они коварно плевались! «Идёт этот верблюд такой спокойный, невозмутимый, потом вдруг быстро оборачивается и… тьфу прямо в лицо. А слюна у него такая вязкая, отмыть невозможно». Вспоминает из всего военного ужаса почему-то смешное и трогательное – как мама (красавица, из немецких дворян) обматывала руку тряпкой и совала эту руку в топку, чтобы сварить кашу в котелке. И ничего ей не делалось. А какой-то мужик попробовал сунуть, у него вся рука обгорела. Жили в гараже, потому что другого жилья не было. Машины, масло, бензин. А ещё мухи. Дизентерия началась, потом однажды чуть не погибли… Выжили только благодаря маме, её характеру и силе воли. Время было тяжёлое, а вспоминается всё светло, с лёгкой грустью. Вспоминается не война, а детство…

Нина Вишневкая
Нина. 1954 год

 – Когда папа умер, я вышла замуж за Сашу Аронова. Не очень хотела выходить, а вышла. У него тоже не так давно умер отец, и это нас сближало. Я очень тосковала по папе, и мне казалось, что Аронов меня, как никто другой, может понять. Саша – замечательный поэт, песню «Если у вас нету тёти» на его слова знают все, она звучала в фильме «Ирония судьбы…». Он работал в газете «Московский комсомолец», был блестящим журналистом, очень общительным, интересным человеком. Ещё он был умный и талантливый, так здорово говорил, красочно, остроумно, всех знал и всё мог объяснить. Но главное – он был в меня сильно влюблён. Мама даже говорила, что Сашка готов в лепёшку за меня разбиться. Так, наверное, и было. Ведь я ему много горя принесла, а он ничего, терпел. Был вот так ударен одним человеком на всю жизнь. Это, между прочим, счастье для того, кто ударен. Но это я лишь сейчас поняла… А тогда я только и понимала, что очень хороша собой, достойна самой лучшей любви и всех этих ухаживаний невероятных, да и вообще – впереди целая жизнь. Можно и замуж выйти, раз уж он так добивается, а там посмотрим… Кроме того, папа меня воспитывал в строгих правилах.

Мне вообще всегда нравились умные. И талантливые. Если честно, мне нравились поэты, хоть и училась я в техническом институте, очень интересовалась поэзией, да и вообще литературой. Шекспиром, Гёте, Гейне. Тогда были в моде разные литературные объединения и кружки. В них собирались поэты и их поклонники, читали стихи, обсуждали, разговаривали. Кстати, мы с Сашей Ароновым там и познакомились – в литературном объединении «Магистраль». Мне очень мешало, что у меня нет мечты о какой-то профессии. Я ничего особенного не хотела, в отличие от Наташки, которая всегда стремилась стать химиком, опыты всякие делала прямо с детства. Она в химический и пошла. А я в первый попавшийся технический. А на самом деле, кроме поэзии и поэтов, меня в то время ничего больше и не интересовало. А поэты интересовались мной. Потому что я была красивой и могла оценить их творчество.

И вот однажды мы пришли с Сашей и моей подругой Олей в кинотеатр «Ударник». Перед сеансом началось выступление поэтов. Такое тогда часто бывало. Поэтов шесть или семь из Ленинграда. Мы их знать не знали, сели в последний ряд, чтобы поболтать до начала кино. Сидим. Они читают. И вдруг я услышала странный такой, слегка картавый голос.

Плывёт в тоске необъяснимой

среди кирпичного надсада

ночной кораблик негасимый

из Александровского сада…

Просто потрясающие строки и голос завораживающий. Я спрашиваю у Саши: это кто? Он отвечает: Иосиф Бродский. Сашка же всегда всё знал. Тогда я говорю Оле: пошли в первый ряд, жутко поэт интересный. Ну, мы и пошли, расселись, красавицы такие… Поэты эти ленинградские нас, конечно же, пригласили после кино «куда-нибудь», а мы их повели на квартиру к Оле и её мужу. Саша тоже с нами пошёл, конечно. Там мы веселились и праздновали знакомство. И все опять стали читать стихи. Потом танцевали. Бродский, мне кажется, больше всех выпендривался и прыгал прямо до потолка. Ноги длинные, рыжий такой… Он мне потом сказал, что специально передо мной старался выделиться, а я – ноль реакции. Какой ноль? Я в него тут же и влюбилась. Мгновенно. И роман наш длился до его отъезда в Ленинград. А потом я поехала к нему, и меня всем миром собирали: косынку дала Оля, перчатки длинные − ещё кто-то, пальто у меня было своё ничего себе… 

Нина в Пестове
С сестрой в Пестове (Нина - слева)

Бродский был поразительный во всём, очень необычный. Образованный, независимый совершенно. И какой-то хрупкий одновременно. Такое сочетание высокомерия и робости вдруг. Ну и конечно же, стихи! Гений. Как можно было в него не влюбиться? Сколько мы прошли с ним по Ленинграду… Куда-то ездили ночью на пароходе, на вечера поэтические ходили. Саше я, конечно, во всём призналась. Хотя чего тут было признаваться – все только и говорили, что о нашем романе. Но и у Бродского я была не единственная. Уже существовала эта Марина Басманова, я вклинилась в их роман. Может быть, они поссорились перед его приездом в Москву, может, ещё что-то, но вскоре Марина возникла снова, и… у нас всё закончилось. Я уехала в Москву, а Бродский остался в Питере. Мы потом с ним ещё много раз встречались. А в 89-м году я поехала с сыном в Америку и познакомила его с Бродским. Я запомнила, как Иосиф сказал тогда, что «Гудзон – это моя Нева». Рассказал мне, как умерли его родители. Я их хорошо знала, часто в доме бывала до и после отъезда Бродского. И всё. Конец истории.

Но разве в двадцать пять лет может одна любовная история закончиться так, чтобы не началась другая? Потом – рождение сына, развод с мужем… Нине надо было растить ребёнка, полагаясь лишь на себя.

Кормить его, водить в детский садик, самой на работу успевать… Ещё нужно было закончить дис­сертацию и вообще как-то жить. В один момент из молоденькой красотки – умной, образованной, начитанной, совсем даже не легкомысленной – просто так получилось – Нина превратилась в одино­кую женщину с ребёнком на руках и проблемами…

– Образовалась пустота. Я её заполняла работой. Подошла защита диссертации, и я, заканчивая её, не спала девятнадцать ночей подряд. Плюс сын Андрюша, которому всё время нужно внимание. От переутомления заболела. Что-то странное со мной сделалось. Болело сердце, всё время болело. Слабость страшная, тахикардия, ноги и руки холодели. Каждую ночь приезжала «скорая». Мне казалось, что я умираю. И никто не мог меня вылечить, даже понять толком, что происходит. Я страдала, страдала, а потом пошла в институт к Александру Александровичу Вишневскому. Как тогда, когда папа заболел. А куда ещё идти? И так же села в коридоре. Он вышел, увидел меня, сказал, чтоб ждала, пока он примет тех, кто записан. Я сидела и ждала, потому что уже не знала, куда мне ещё податься, и на Вишневского была последняя надежда. Он мне потом сказал, что я тогда выглядела ужасно – как итальянская проститутка. Волосы висели патлами, одета во что попало… В итоге он меня посмотрел и говорит: кладу тебя в больницу. Я обрадовалась, но тут он добавил, что сам должен, к сожалению, уехать. В отпуск с женой. И вернётся только через месяц. Я предложила дождаться его приезда. Но Вишневский так строго сказал: я не хочу рисковать, а здесь будешь под присмотром. И сразу вокруг меня всё закрутилось, Вишневский велел приготовить для меня «блатную палату», начались уколы, капельницы и всё такое. Я настроилась проваляться тут месяц без дела, а через три дня прошёл слух, что Вишневский вернулся. И сразу же стали известны подробности. У него умерла жена. Упала на теннисном корте. Тромб оторвался.

Потом он вспоминал, что, когда летел с гробом в самолёте, почему-то подумал: мои дураки, наверное, её выписали, а я Нине не сделал операцию… Помню, как мы смотрели из окна палаты на вереницу машин, увитых венками и усыпанных цветами. Хоронили Лидию Александровну. А через несколько дней Вишневский пришёл в институт и первой меня вызвал на операцию. И сделал мне свою знаменитую новокаиновую блокаду. И знаете, какое чудо? С этого момента у меня больше никогда в жизни не болело сердце. Уже сорок лет не болит. Полгода никто не мог меня вылечить, а после блокады всё закончилось навсегда. Приступы прошли, а потом и страх, что они повторятся. И страх, что я умру, а Андрюша останется один, тоже исчез. Я стала оживать. И тут такой случай произошёл: вызвали меня в кабинет Вишневского. Прихожу и вижу – сидит мрачный и пьёт коньяк. Налил мне тоже рюмку, давай помянем Лиду, говорит. Ну, выпили, помянули. А потом он меня попросил ему что-нибудь рассказать. А что? Да что хочешь, говорит, просто рассказывай. А я в это время читала книгу Томаса Манна «Иосиф и его братья», я ему и стала её пересказывать. Он заинтересовался. И так стало повторяться каждый вечер. Я, как Шахерезада, вещала ему разные истории – не только из книг. Про папу рассказывала, про Казань, про свою жизнь…

Нина Вишневская
Нина 

Я даже к этим вечерам специально готовилась. Такая у нас получилась «тысяча и одна ночь». Потом меня выписали. А он мне стал звонить, интересоваться здоровьем, продукты на ноябрьские праздники прислал. А потом пригласил поехать с ним в Ясную Поляну. Я поехать поехала, а там вдруг ужасно расстроилась, что Андрюшу одного с няней оставила, а вдруг что-нибудь случится, а я тут с чужим мужчиной время провожу… Зачем? Что он вообще от меня хочет? «Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, – сказал Александр Александрович. – Неужели не понятно?»

Ей было непонятно. Ну, во-первых, разница в возрасте огромная. Вишневский ей в отцы годился. Во-вторых, планов замуж выходить не было. Диссертация, работа, может быть, даже эмиграция, но замуж… Да ещё за человека, жизнь с которым потребует всю её целиком... Со всеми её интересами, планами, пристрастиями и увлечениями… Теперь он будет определять, куда идти, чем заниматься, как жить. От неё же ждут безграничной преданности, верности, порядочности и дисциплины – до конца.

Ей, конечно, слов таких никто не говорил и ультиматумов не ставил. Но было и так понятно, что от неё ждут обещания. А она – если пообещает, то обмануть не может. Поэтому попросила со свадьбой обождать. Просто пожить вместе, проверить, что из этого получится. А тут ещё Нина стала замечать, что какие-то люди за ней следят, за спиной идёт явная возня, вопросы задают, в документах роются… Потом она поняла, что это кагэбэшники. Ведь она не за кого попало замуж собралась. Вишневский – врач с мировым именем, академик. Главный хирург Министерства обороны. Депутат Верховного Совета, член партии и Герой Социалистического Труда… А тут какая-то Нина Дубяга. Вот и стали изучать её персональное дело. А она решила, что это Вишневский их попросил справки о своей невесте навести, и страшно оскорбилась.

Александр Вишневский
Александр Александрович Вишневский

– Однажды вечером Александр Александрович пришёл домой с банкета. Навеселе. И, видимо, эти соглядатаи опять ему про меня что-то напели, потому что он был явно не в духе. Я сидела за столом, писала. Срочная работа, надо успеть к утру. Он меня что-то спросил, я отшутилась. И вдруг он как схватил за плечи, к себе развернул, платье порвалось. Я вскрикнула. Ребёнок в соседней комнате заплакал. Няня прибежала… Скандал, да и только! И я тут просто озверела. Схватила стул и ударила этим стулом об пол. Стул – вдребезги, деревяшка отлетела, задела очки Александра Александровича, они упали на пол и разбились. Наступила тишина. Я заявила, что не желаю больше терпеть всех этих подозрений, наблюдений и прочих проверок. Если я его недостойна, то пусть скажет, и я уйду прямо сейчас! Он вышел.

Потом слышу, что плачет в соседней комнате и говорит няне: «Вот, Лидка умерла, а какая-то б… разбила мне очки!» Мне стало его ужасно жалко и одновременно ужасно смешно. Ах так, думаю, завтра же заберу ребёнка и уйду. Хотя, конечно, Андрюшка очень к Александру Александровичу привязался. Да и Вишневский его любил, заботился.

Утром приготовилась к скандалу. И что вы думаете? Никакого скандала. Наоборот. Мы попросили прощения друг у друга, и с тех пор мужа моего будто подменили. Если раньше моё слово ничего не значило, то тут вдруг обнаружился во мне блестящий ум. Всем родственникам было запрещено делать мне замечания и давать оценки. Он стал со мной советоваться, интересоваться моим мнением, считаться с моими планами. Стал внимательным, не позволял больше по отношению ко мне даже малейшей грубости. Я теперь только и слышала: спросите у Нины, как Нина скажет, так и будет, она знает лучше… А всего-то один удар стулом. И смех и грех. Вскоре мы официально зарегистрировали брак, Андрюша стал Вишневским. Я взяла в руки хозяйство, весь быт. И всё, что я обещала Александру Александровичу, я выполнила.

Конечно, это было непросто. Каждый поступок нужно обдумать. В каждой ситуации знать, как себя правильно вести. Не обращать внимания на зависть. Разговоры всякие, типа отхватила богатого и известного, не замечать. На первом месте – его дела, его работа, его жизнь. Ей – что останется. «У меня было ощущение, что меня взяли в железные руки», − говорит Нина. Но это был её выбор. И её жизнь.

– Я его не оставила ни на минуту. Ездила с ним всегда и везде. Заботилась, делала всё, что могла. Любила ли я его? Это, конечно, не было страстной любовью юной девушки. Это было другое чувство. Но оно точно было. С того момента, как мы стали жить вместе, я всегда чувствовала себя под защитой. Жизнь стала спокойной, стабильной, устроенной. Вишневский был абсолютно неординарный человек, в нём был такой масштаб, размах, мощь необычайная! Настоящая глыба. Я это понимала, ценила и уважала его безгранично. Его обожали и все его сотрудники. Он был строгий начальник, но очень справедливый. Я помню такой случай. Молодой врач, сын его фронтового товарища, во время дежурства напился. И устроил настоящий дебош, перепугал больных. «Наверху» потребовали, чтобы Вишневский его уволил. И это было бы правильно. Но Александр Александрович решил по-своему: он перевёл провинившегося в ожоговое отделение, где работать было в сто раз трудней, чем в хирургии, и, несомненно, не так престижно. Кроме того, с этих пор Вишневский стал обращаться к нему не на ты, а на вы. Тем самым он продемонстрировал дебоширу, что никаких тёплых и дружеских отношений между ними теперь быть не может. И это было самым большим наказанием.

Другая история про его принципиальный характер связана с нашим водителем. У того сын вышел из тюрьмы и тут же снова попал в милицию. Шофёр попросил Александра Александровича вызволить парня. Вишневский, который всегда всем помогал, всё время за всех заступался, устраивал в больницы, звонил, категорически отказался вмешиваться в это дело. Мою робкую попытку замолвить словечко – «он ведь не убивал, он просто рядом стоял» − Вишневский резко пресёк: «Он не просто рядом стоял, а с ножом. Просить за него не буду!»

Мои подруги всегда завидовали мне: твой Сан Саныч никогда на тебя не обижается, с ним поругаться невозможно! Это было правдой, но не потому, что Вишневский был «подкаблучником», – просто ему было некогда обижаться, он всё время был занят работой, считал, что есть дела поважнее, чем выяснять, кто прав, а кто виноват. Он вообще умел прощать людям слабости, не замечать недостатки. И был всегда окружён друзьями, коллегами, учениками, бывшими пациентами… Я не помню случая, чтобы он с работы пришёл один, а не с толпой. Сколько раз среди наших гостей были люди выдающиеся! Например, в начале 70-х в Москве проходил мировой конгресс хирургов, и я принимала в квартире на Спиридоновке врачей с мировым именем – Дебейки, Вальдони, Кули… Александр Александрович свободно говорил с ними на немецком и французском. Мне отводилась роль радушной хозяйки дома. Но должна признаться, что кулинария не была моим коньком. Единственное, что я научилась хорошо готовить, – заливную рыбу. Но не будешь же встречать гостей одной заливной рыбой, а по ресторанам тогда ходить было не принято… Поэтому пришлось освоить беляши, пельмени и другие блюда. Как-то приспособилась. Однажды, правда, когда принимали главного чешского хирурга, просто поехали в «Арагви» и привезли всё из ресторана. Но это было исключение из правил.

Александр Александрович был в еде неприхотлив, всё, что я ему готовила, съедал с удовольствием. Сам готовкой не занимался, только делал иногда мясо кабана. Он же был охотник. Они даже однажды с маршалом Гречко − он был нашим соседом − ездили на охоту.

С моим сыном у него сложились хорошие отношения, слава богу. Александр Александрович Андрюшу уважал – за начитанность, острый ум, чувство юмора.

Однажды Андрей заболел очень серьёзно, и срочно нужен был антибиотик. Речь просто шла о жизни и смерти. И Александр Александрович в течение дня добился, чтобы это лекарство ему привезли из Америки, и спас нашего ребёнка. Как я могла всё это не ценить, не дорожить тем, что имею? Я была Александру Александровичу несказанно благодарна. И благодарна по сей день.

aa.jpg
Александр Александрович. 1972 год

Я иногда думаю: почему одни связи рвутся, а другие остаются на всю жизнь? И понимаю, что только люди, что-то испытавшие и перенесшие страдания, способны оценить заботу, любовь, жертву своего партнёра. Александр Александрович ведь не только спас меня от смерти, он и от жизни – той, которая у меня могла бы быть, – меня уберёг. Смею надеяться, я тоже ему помогла в нелёгкий момент. И ещё важно – полное доверие. Вот Саша Аронов мне когда-то сказал: я всё время живу с ощущением, что ты сейчас войдёшь и скажешь: я от тебя ухожу! Так жить нельзя. Жить можно только абсолютно доверяя своему мужу или жене, не подозревая за спиной предательства, не ожидая удара или других неожиданностей. 

Любовь для меня – это не загадка, которую нужно всё время отгадывать, а глубокие, понятные и стабильные отношения. И ещё – отношения должны быть весёлыми. Не имеет смысла делать что-то через силу. Только если вы вместе можете посмеяться, быть лёгкими и беззаботными, у брака есть шанс на долгую жизнь. Вместе нужно уметь радоваться, а не только преодолевать препятствия… Мне повезло, что я легко приняла свою новую жизнь – пошла за ним, ни о чём не сожалея, не говоря никогда: а как же я? Стала номером два, и меня это устраивало. Его жизнь стала моею, и я не представляла себе другой судьбы. Единственное, что меня беспокоило тогда, – здоровье Александра Александровича. И когда однажды он вернулся из Америки с лицом белым, как полотно, ужасно испугалась. «Тебе плохо?» – спрашиваю. Он говорит: «Мне хорошо! Вот тебя увидел, и хорошо». Я вроде бы успокоилась, но стала его с тех пор на работу провожать. От двери квартиры до служебного подъезда. Александр Александрович изменился, был всегда весёлый, энергичный, а тут вдруг ссутулился, как-то одряхлел. Наверное, это был микроинсульт, в Америке случился. И никто не заметил. Вот как бывает – сапожник без сапог. Скольким он людям помогал, а на своё здоровье наплевал. Следом второй инсульт. Его забрали в больницу, я с ним там ночевала. Потом он потерял сознание. И больше не вернулся. Так и ушёл без сознания. А я вот живу. И чем больше времени проходит, тем лучше понимаю, что я сделала правильный выбор. Мне не стыдно за свою жизнь. По-моему, это не так уж и мало для счастья.

фото: личный архив Н.А. Вишневской; Марк Марков-Гринберг/FOTOSOYUZ; МИА "РОССИЯ СЕГОДНЯ"

   

Похожие публикации

  • Маленькие слабости большого человека
    Маленькие слабости большого человека
    Отто фон Бисмарк, первый рейхсканцлер германской империи XIX века, добившийся создания единой Германии, не только мог заткнуть за пояс собеседника, но и переесть и перепить сотрапезника. «Не выпив и не покушав сытно, я не могу заключить хорошего мира», − объяснял князь, налегая на запечённую свиную ногу с хреном и картофельный суп
  • Па-де-де
    Па-де-де
    Если есть на свете судьба или Бог, или кто там ещё ведает взлётами и падениями человеков, то танцовщику Владимиру Плетнёву и взлётов, и падений было отпущено с лихвой. Кому-нибудь, пожалуй, на десять жизней хватило, а тут – ему одному
  • Прекрасные монстры
    Прекрасные монстры
    Художник Шемякин – о людях, разлюбить которых уже не в силах
Harington.jpg

Basi.jpg

lifestyle.png