Радио "Стори FM"
Дамы у его дверей

Дамы у его дверей

Эта история не просто о культовом писателе «серебряновековцев» Кнуте Гамсуне, а о «дорогах, которые мы выбираем». Или – они выбирают нас? Нет, все-таки мы выбираем их сами. И что получаем в результате?

Кнут Гамсун, как известно, терпеть не мог театр и актрисок. А они в ответ, как ни странно, его обожали. Спектакли по его романам с аншлагами шли по всему миру.

И вот однажды у дверей дома писателя сошлись две влюбленные в него актрисы. Одной из них повезло, другой нет. Кому и что можно назвать везением – решайте сами.

 

Две Марии

В 1909 году в Норвегию, в Осло, приехала молодая русская барышня… Девушке только что стукнуло 25, и она была актрисой МХАТа – уже заслужившей успех.

А еще, Мария Германова (Мария номер один) получила хорошее образование – знала почти все европейские языки и в придачу санскрит. По-норвежски она тоже говорила свободно – и это должно было существенно помочь ей в ее намерении… Дело в том, что была Мария Николаевна влюблена – заочно и очень давно. В человека, которого никогда не видела. Ее задача была не из легких: барышни всего мира – юные и не очень, замужние и еще не вполне, красивые и не так чтобы слишком – готовы были пойти на что угодно, лишь бы заслужить хотя бы один его мимолетный взгляд. Они слали ему письма с фотографиями, засушенными цветами и отрезанными и перевитыми лентами локонами. 

portret gamsun.jpg
Вот в такого Гамсуна все барышни и влюблялись

Многочисленные леди земного шара готовы были, по выражению Саши Черного, бросить все и, подобрав юбки, «бежать в лес к лейтенанту Глану». Так звали главного героя популярнейшего романа Гамсуна «Пан», этим узнаваемым именем чаще всего называли и самого автора. Да, «предмет сердца» актрисы Марии Германовой звался Кнутом Гамсуном. Тем самым, которого обычно сдержанный Блок назвал «утонченным поэтом железных ночей и северных закатов» и про которого циник Игорь Северянин, тоже, впрочем, им очарованный, написал:

 «Мечта его — что воск, и дух — как сталь.

Он чувствовать природу удостоен.

Его родил безвестный миру Лоэн —

Лесной гористый север Гудбрансталь.

Норвежских зим губительный хрусталь,

Который так божественно спокоен.

Дитя и зверь. Анахорет и воин.

Фиорда лед и оттепели таль».

… А что уж говорить про русских барышень. В России Гамсун был подлинным культовым писателем и секс-символом. В 1909 году писателю было уже 50, но он нимало не утратил своего знаменитого sex-appeal.

Для Марии Германовой все началось с роли Элины – главной героини пьесы «У врат царства», поставленной по одноименному роману Гамсуна. 


«С ролью Элины влюбилась я заочно – в Гамсуна... Всю весну и весь Петербург протосковала о нем. И решила поехать в Норвегию познакомиться с ним» 



В Осло Мария поселяется в «Гранд-Отеле» и начинает готовиться к боевым действиям. «Как только я приехала в Христианию (тогдашнее название Осло), надела я красную кофточку, которую специально сшила, потому что всегда в его романах Гамсун восхищается красной кофточкой или платьем, захватила русскую кустарную деревянную шкатулочку, наполненную русскими папиросами, и направилась к нему…» 

У Марии были все шансы переплюнуть и своих безнадежно влюбленных соотечественниц, и прочих – нежный овал лица и глубокие карие глаза давали все основания надеяться на благосклонность «лейтенанта Глана». Зря, что ли, она отстояла для себя роль Элины, буквально вырвав ее у жены Станиславского, актрисы Лилиной?..   

Не каждой дебютантке так везло – сыграть главную героиню в модной, «с пылу, с жару» гамсуновской пьесе! Но в то время как удача улыбнулась Марии Германовой в далекой России, в Осло, в Национальном театре сказочно подфартило еще одной инженю – того же возраста. Как раз в это время здесь готовилась репетировать роль Элины некая Мария Лавик.

Мария номер два была тоже помешана на театре и актерской игре. Происходила она из крестьянского рода – здорового и неиспорченного. Это, кстати, роднило ее с Марией Германовой, которая была из семьи купцов-старообрядцев. 

«В свой первый сезон в театре я больше была вне сцены, чем на сцене, но я и тому была рада. Самое главное – я больше не была дебютанткой. Те роли, о которых я мечтала, с течением времени мне удавалось сыграть. Я часто была очень счастлива. Так, как, по моему мнению, должен быть счастлив художник, которому удается сделать что-то стоящее». А уж когда директор труппы Доре Лавик (он же – любящий муж этой Марии номер два) захотел ставить «У врат царства» и пообещал отдать роль Элины ей! В общем, Марии Лавик везло. «Элина стала моей судьбой. Ни одна из ролей, которые я играла, так не овладевала мной, и ни в кого другого мне так не хотелось вдохнуть жизнь».

Но в один прекрасный день Марию позвали к директору театра: «Кнут Гамсун в городе и хочет поговорить с вами». «Об Элине?» – спросила она, замирая. «Конечно, об Элине». Это было странно – все знали, что Гамсун терпеть не может театров, любых околотеатральных тусовок, а особенно актрис. Спустя полчаса Мария Лавик уже ждала его у входа в театр. 

За Гамсуном как обычно увязались дамы: он появился с двумя актрисами в кильватере. «Дама, которая играла в одной из пьес мою мать, склонила к плечу голову и сказала: «Помните, Гамсун, вы как-то мне сказали, что у меня выразительное лицо?» Он доброжелательно улыбнулся ей: «Да что вы говорите? Нет, не помню. Это было, наверное, давно?» И он очень вежливо, но отстраненно прошествовал к конторке портье и спросил, где ему меня найти, – вспоминала Мария номер два. – Я подошла к нему и представилась. Гамсун слегка склонился ко мне и воскликнул, нимало не заботясь о реакции окружающих: «Как же вы прекрасны, дитя мое!».

Они устроились в Театральном кафе, за весь вечер о собственно роли Элины не было сказано ни слова. Гамсун был очарован, особенно его покорили ее «маленькие ручки» – во всех романах Кнута это «принадлежность» истинной красавицы. На следующий день Гамсун начал осаду. Он прислал в театр 26 алых роз – по числу лет Марии Лавик. Надо сказать, Марии он не особенно на первый взгляд понравился – как она вспоминала, она увидела «прекрасно одетого крестьянина». Да и Доре Лавика (он в это время как раз был в отсутствии – на гастролях) нельзя было списывать со счетов. 

Но произошло невероятное: Гамсун убедил ее, и спустя неделю после знакомства Мария дала слово стать его женой. «Он ворвался в мою жизнь и заставил меня поверить, что ему нужна именно я», – вспоминала Мария. Неожиданно приходит известие: Доре Лавик скоропостижно умирает в Бергене. Мария мучается, чувствуя себя виноватой, зато Гамсун не может скрыть удовлетворения – все складывается наилучшим образом!

Мария Лавик знала, с кем связалась. Гамсун честно предупредил ее: «Со мной надо обращаться, как с тухлым яйцом». То есть носиться как с писаной торбой и «не кантовать», потому что его книги всегда будут для него на первом месте. Характер у Гамсуна был не сахар. Он пережил к тому времени немало: голодал, скитался по далекой Америке, побывал на краю смерти (Гамсун сумел победить бич того времени – туберкулез). Так что сам писатель объяснял свой скверный нрав так: «Я никогда не смог бы стать, кем стал, если бы в детстве у меня было достаточно еды».

А пока в ходе букетно-конфетного периода он портил ей нервы сценами ревности – ревновал он, разумеется, к умершему Доре. Кнут поминутно слал ей записочки вроде этой: «Нет, ты никогда по-настоящему не любила меня! Никогда я не занимал первого места в твоих мыслях. Ни одного единственного воспоминания, в котором я на первом месте, ни единого грошового цветочка, ни единого отрешения от подробностей твоей прошлой жизни, только откровенные воспоминания о нем и его «дорогой душе» – и что он говорил и как поступал!». Спустя час Марии несли уже послание такого содержания: «Моя Мария! Накажи меня бог, если ты не самое восхитительное существо на свете!».

lavik.jpg
Актриса Мари Лавик, ставшая второй женой Гамсуна

Как-то раз они поссорились прямо посреди улицы – причем столь оживленно, что какой-то молодой человек остановился и осведомился у Марии, все ли в порядке. Гамсун без каких-либо предисловий дал ему в глаз. А потом снова несут письмо: «Ты мне нужна. Спасибо твоему обиженному сердечку за то, что оно так милосердно и продолжает любить меня. Другой суженой мне не надо».

С течением времени в жизни помолвленных воцарился относительный покой. Гамсун проводил дни на квартире, которую они вместе снимали на Кайзер-гате,– он работал. Уходил уже затемно и с чердака своего дома мигал Марии фонариком, давая понять, что добрался благополучно. Мария «отвечала» ему с помощью своего фонарика. Так продолжалось до тех пор, пока у порога квартирки не появилась Мария из России – Мария номер один – ну, вы помните. В красной кофточке и с деревянной шкатулкой.

Официальный повод для визита у нее имелся: Немирович-Данченко дал ей поручение: передать писателю, что МХАТ решил увеличить ему его процент со сборов. 

«Когда я позвонила, мне открыла дверь полная белокурая девушка и сказала, что Гамсуна здесь нет, что это только его почтовый адрес. Говорили мы с ней по-английски. Барышня вышла на площадку, притворив за собой дверь, но, когда она мне открывала, я увидала в дверь как раз напротив входа сидевшего за письменным столом спиной к нам мужчину. 

Я сразу почувствовала – сердце подсказало, что это он! Поэтому я все-таки отдала ей ящичек, прося передать его ему и сказать про актрису, привезшую ему привет от русского Театра и русской публики. Блондинка доверчиво заулыбалась и, оглядываясь на дверь, почти шепотом призналась: «Через десять дней он на мне женится и до тех пор не хочет никого видеть». Бедная Маня! Мне оставалось только тоже заулыбаться и поздравить и пожелать счастия. Помню ясно лестницу, площадку, ее, стоящую наверху, и как я, спускаясь, кивала ей: «Be happy! Be happy!».

Когда «бедная Маня» ушла, Мария Лавик вдруг увидела, что Гамсун облачается в свою самую лучшую фрачную пару – ту самую, которую он надевал на встречу с ней в первый раз в Театральном кафе, где они тоже собирались обсуждать роль Элины… Писатель заявил, что пойдет в «Гранд-Отель», к «русской даме» с визитом вежливости. Мария номер два – Мария Лавик потихоньку заскрипела зубами, но сделать ничего не могла. Гамсун пообещал ей вернуться к ужину и не вернулся.

Пришел он намного позже, был очень оживлен, страшно доволен и рассказал невесте, что обедал с русской дамой, которая произвела на него невероятное впечатление. «Кнут говорил о ней, что она очень тонко чувствующий человек, – вспоминала невеста писателя. – Я говорила немного. Я могла бы сказать, что дама разбудила инстинкты Кнута, но решила не портить ему настроения».

Русская Мария ворвалась в их жизнь, которая еще толком и не начиналась, и на какое-то время все трое будто остановились на перекрестке. И ненадолго замерли, раздумывая, какую дорогу выбрать. Норвежская Мария особых колебаний не испытывала – про тухлое яйцо ей все было объяснено заранее – и свой выбор она уже сделала. А «бедная Маня» еще надеялась – ей казалось, что Гамсун очарован ею настолько, что готов все бросить и следовать за ней в Англию, куда она направлялась прямиком из Осло. А он и правда хотел – утром он пришел к ней в «Гранд-Отель». Она его не ждала. Сказал: «Об этом я думал сегодня ночью, поехать в Англию». Но. Сделать это он так и не решился. Перекресток остался позади.

Мария Германова перед отъездом написала Гамсуну прощальное письмо, попросив передать ее дружеский привет «the lady at your door» – даме у вашей двери – то есть Марии Лавик.

dosie.jpg
Кнут Гамсун

Какое-то время спустя, когда Мария Лавик уже стала фру Гамсун и супруги проводили время в горах, писателю пришел по почте красивый фотографический портрет из России. Надо сказать, что на все письма гамсуновых поклонниц неизменно отвечала его супруга – его подобные послания невероятно раздражали. Мария Гамсун сразу узнала даму на фото. «Наверное, она надеялась, что ее фотографию поместят в рамку под стекло!». Фру Гамсун отправила русской актрисе вежливое благодарственное письмо, но не смогла удержаться от маленькой мести: она подписалась как «the lady at his door» – «дама у его двери», – то есть место занято, отныне и навсегда.

Казалось, одна Мария победила другую и поверженная уехала домой в Россию. Фру Гамсун вытянула счастливый билет, оставив прочим поклонницам призрачное право на пустые мечты и горькие сожаления. Как писал классик, Боливар не вынесет двоих.

Но известно, что человек только предполагает …


Закулисье

Еще будучи женихом, Гамсун потребовал от победившей Марии бросить театр, который называл не иначе как сплошным фиглярством. Она должна вернуться к своим корням, к жизни на природе! «Подумай, ведь ты приехала в город и стала актрисой каких-то три-четыре года назад! Ведь приехала ты из деревни, где и есть твое настоящее место. Ты просто вообразила, что кривляться на подмостках гораздо интереснее и веселей, чем вести приличную жизнь замужней женщины!». Иными словами, Гамсун вознамерился ее спасти – и «спас», увезя в несусветную глушь. 

Сказать, что Мария мучилась сознанием того, что она пожертвовала всем, в то время как ради нее не пожертвовали ничем, значит, ничего не сказать. 


«Моей ошибкой, ужасной ошибкой было то, что я всегда была первой ученицей в школе. Кнут использовал все свое красноречие, чтобы истребить во мне уважение ко всему, чему меня учили, вызывая во мне ревностное самоуничижение. Театр, который я почитала святыней, был для него Содомом и Гоморрой. Город, прежде всего Осло, где я так надеялась на успех в качестве актрисы, был не для нас» 


Кнут отчаянно стремился переделать Марию «под себя» и в конце концов уверился, что преуспел в этом. Его требования порой отдавали отчетливой бредовостью. Так, он, сделав девизом своей жизни «Назад, к природе», категорически запретил жене приобретать что-либо из благ цивилизации вроде стиральной машинки или пылесоса, невзирая на то, что все это существенно облегчило бы жизнь фру Гамсун.

Дети у четы рождались чуть ли не каждый год – с 1912-го по 1917-й Мария произвела на свет двух сыновей Туре и Арилда и двух дочек – Сесилию и Элинор. … Но стоило Марии заикнуться, например, о мясорубке, Гамсун тут же сурово одергивал ее: «Ты родилась с этим, Мария?» – и больше вопрос бытового комфорта не поднимался.

Отец семейства категорически запретил жене улыбаться на фотографиях, потому что улыбки, на которых настаивают фотографы, «насквозь фальшивы».

Итогом стало то, что Мария, похоже, вообще расхотела сниматься: мы располагаем крайне небольшим количеством ее снимков. Да и откуда им было взяться в большом количестве, когда она обыкновенно проводила время, сидя со штопкой на скамейке в тени «золотого дождя» – так в Норвегии называют бобовник. Кстати, свою книгу воспоминаний она так и назвала – «Под сенью золотого дождя»…

semiy.jpg
Семейство Гамсунов. 1917 год

Вот одно из немногих фото Марии: супруги вместе расположились на деревянных ступенях дома, скорее всего, это Скугхейм – Лесной дом – поместье, купленное Гамсуном сразу после свадьбы, куда он быстренько и увез Марию. Гамсун скосил глаза куда-то в сторону, Мария же смотрит прямо в объектив. И… кажется, вот-вот улыбнется! «Для него, который столько писал о многогранности человеческой души, она стала единственной женщиной, но знал ли он ее?» – уже много позже писал их сын Туре. Все-таки Мария была хорошей актрисой и обдурила супруга мастерски. Фру со штопкой, вы говорите? Если не сложилось со сценой, то ведь можно и по-другому…

А для бедной Мани по возвращении в Россию началась черная полоса. Ей, которая по праву считалась лучшей среди молодых актрис МХТ, стали «перекрывать кислород». Сказывалось негласное противостояние отцов-основателей: Станиславский оказывал предпочтение своей любимице Ольге Гзовской, а Немирович-Данченко выделял Германову. А еще молодая Германова вольно и невольно конкурировала с Ольгой Книппер и Марией Лилиной – они играли одни роли. 

Молодую соперницу своей жены Лилиной Станиславский едва терпел – в запальчивости обзывал ее «барыней» и «гордячкой», претендующей на «трон первой артистки». Особенно раздражало Константина Сергеевича то, что Марию Германову постоянно сравнивали с Дузе, в ее внешности и актерском таланте действительно было что-то от великой итальянки. Но признанному новатору никакие Дузе и задаром были не нужны.

Немирович в некоторых вопросах явно проигрывал Станиславскому.

Хотя у Германовой и была в театре своя «группа поддержки», серьезно предлагавшая Немировичу заговор с целью выдвижения Марии на достойное место, он все осторожничал. Самую сильную рану нанес ей, уже не ведая об этом, несостоявшийся «лейтенант Глан». Сезон 1910 года было решено открывать премьерой по только что написанной пьесе Кнута Гамсуна. До сих пор считается, что свою главную героиню он написал для Марии Германовой, придав ей черты своей несостоявшейся любви. 

Распоряжался в театре Немирович – Станиславский в это время болел. Но не рискнул Владимир Иванович и отписал заболевшему: «"У жизни в лапах" Гамсуна я распределил не совсем так, как Вы. Певицу должна играть Германова, но эта роль по всем правам принадлежит Книппер. И на этой роли я еще бы мог поработать с ней, добиться чего-нибудь в «переживаниях», хотя это будет значит добиваться того, что у Германовой вышло бы само собой – в смысле эффективности и тонкости психологии. И все-таки эта роль принадлежит Книппер». Спектакль с главными героями в исполнении Книппер и Качалова получился удачным. Через несколько месяцев в марте 1911 года Гамсун написал своей Марии: «Получил телеграмму от Данченко, что был great success и театр congratulates you. А это дорогого стоит».       

Между тем в доме Гамсунов началось то, что многие биографы великого норвежца называли «античной трагедией рока». Гамсун жил как хотел, Мария же копила в себе злобу под маской добропорядочной фру в фартуке.

    

«Своя» комната

Она почувствовала себя несчастной сразу после медового месяца – она сама писала об этом в своих мемуарах. В Сульлиене, в первую зиму после их свадьбы Гамсун безвылазно сидел в «Крепости» – маленьком бревенчатом домике в горах, за стеной которого шумела река. Сотней метров ниже – в долине – преданно ждала его молодая жена. Гамсун писал сразу два романа. Иногда Марии везло: выйдя во двор, она вдруг видела в вышине, на холме, фигуру Гамсуна, решившего вылезти из своей берлоги. Она махала ему, и он спускался вниз, правда, не всегда, а только если считал нужным. А иногда уходил в дом и затворял дверь – и все. Вот так оно всегда и было: он наверху, отгороженный ото всего своими книгами, она внизу, ждет его, точно милости…

Он мог, мучаясь боязнью «чистого листа», убить много часов, смазывая дверные петли или нарезая щепу для печи. А потом раздраженно выдавал: «Все утро ты, Мария, отвлекала меня на всякую ерунду! Ты что, не знаешь, что у меня есть дела поважнее?!» Ну разумеется, она знала.

Проблема была в том, что у него всегда была «своя комната», а ей он такой возможности не предоставил. Он мог всегда уйти и закрыть за собой дверь, как в прямом, так и в переносном смысле.

Еще накануне женитьбы они купили огромную кровать красного дерева – парную – то есть это были по сути две кровати, которые можно было сдвигать вместе и раздвигать. «Но кровати так и не стали действительно парными, стоящими рядом день и ночь. Кнуту нужна была своя комната», – писала Мария. Дело в том, что ночами Гамсун часто вставал, чтобы записать ту или иную мысль, и в такие моменты не желал никого видеть рядом с собой. Между супружеской спальней, где оставалась Мария, и гамсуновой каморкой обязательно была дверь, иногда она была открыта, чаще – закрывалась.


risunok.jpg
Таким изобразил Гамсуна его 10-летний сын Туре
Из Лесного дома они перебрались на юг Норвегии – в поместье Нёрхольм, но и там все продолжалось по-прежнему. Мария с самого начала ясно понимала, что вместе жить они не могут, но и друг без друга – тоже. Соотечественник Гамсуна Август Стриндберг называл такое адское существование супружеской четы «пляской смерти». Во всем огромном Нёрхольме, во всей почти столетней жизни Кнута Гамсуна для Марии не нашлось «своей комнаты». И тогда она начала создавать ее сама – внутри себя.

Всякий раз, принимаясь за что-то крупное, Гамсун покидал дом, уезжал подальше и не показывался несколько месяцев, работая как одержимый по десять часов в сутки. Мария вспоминала потом, как она ревновала его во время этих отлучек, но, посетив мужа однажды в его добровольном изгнании, уверилась, что ее страхи напрасны. Гамсун жил в пансионе… полном одиноких молодых дам, но не замечал их, целиком сосредоточившись на писании. Обычно он снимал один номер и два боковых – смежных, чтобы никто не мешал ему шумом.

*    *    *

Мария Германова не затерялась среди звезд Художественного театра. О ее потрясающей Грушеньке в «Братьях Карамазовых» говорила вся Москва. Она стала любимой актрисой «старой царицы» – так называли Марию Федоровну, мать Николая II и вдову Александра III. В Петербурге во время гастролей МХТ Мария Федоровна отличала Германову и всегда справлялась, участвует ли Мария сегодня. Однажды, когда Мария не была занята в спектакле, царица сказала: «Жаль, она такая очаровательная». Придворные и весь Петербург, как водится, разделяли увлечение царской семьи. Князь Оболенский привозил Марии от старой царицы дворцовые конфеты, точно такие же, как во времена Екатерины Великой. На память о Марии Федоровне Германова до конца дней хранила   драгоценную брошку с двуглавым орлом.

Ее жизнь скользила по хорошо накатанной колее. Был муж, Александр Петрович Калитинский, старше ее всего четырьмя годами в отличие от «всемирного лейтенанта» Гамсуна. Калитинский был историком и археологом, членом Московского археологического общества и профессором. Очень высокий, с аристократическим лицом и манерами он был подстать первой красавице МХТа. 1914 год был особенно успешным. Родился сын Андрей, «сыночка», как звала его Мария, и ее пригласили сниматься в кино в роли Анны Карениной. 

Продюсер фильма, как бы его назвали сегодня, так объяснял свой выбор: «Нам пришлось заплатить за эту роль неслыханный до сих пор гонорар, но я решил не останавливаться перед затратами для того, чтобы дать действительный шедевр, и я уверен, что приглашение такой артистки есть победа всей кинематографии, так как это первый случай, когда такая крупная артистка Художественного театра выступает в кинематографе».

Все закончилось в 1917 году. Как записала Мария: «И все пошло прахом. Как в сказке: пробило 12 часов, пропел петух. И там, где были груды золота, оказалась кучка пепла…. Все в Театре были очень «сдержаны» и в Феврале, и в Октябре. Уж очень мы были богаты к тому времени: и славой, и успехом работы, и деньгами – дивиденд у нас, пайщиков-актеров, был в 100 процентов. И жалованья были хорошие, и имущество Театра было громадное, даже с музеем настоящих старинных вещей». 

При большевиках театральная жизнь МХТа еще продолжалась, но не было уже того праздника и значительности. Мужа Марии ненадолго посадили в тюрьму, сама она, как многие интеллигенты, выживала в единственной комнате без отопления на жидком чае и морковных котлетах. «Я вдруг почувствовала, что я задохнусь, что нет больше моих сил… и я сказала мужу своему: «Увези меня – я не могу больше», – так решила Мария. Ее гладкая дорога, которой, казалось, не будет конца, внезапно оборвалась. Впереди была неизвестность.

*    *   *

В сорок лет фру Гамсун пробует писать для детей. Когда она поделилась своей идеей с мужем, тот проворчал что-то о том, что, мол, в мире и так хватает дамской писанины. Рассказы и повести Марии издавались – и издавались неплохо, но читатели были твердо уверены в том, что за Марию их пишет сам Гамсун. Можно себе представить, как ее это бесило. 

В семье Гамсун счет времени велся по его книгам, никак иначе – то-то произошло, когда он дописывал «Розу», то-то, когда начинал «У врат царства»… «Единственно главным в нашем совместном существовании было то, что книги выходили в свет», – с горечью писала Мария. Вот так – «в существовании». Мастерам и в голову не приходит, что их Маргаритам часто хочется повеситься, живя рядом с ними.

Думается, о том, что жена не особенно счастлива с ним, Гамсун все же догадывался – подспудно. Поначалу он пытался мыслить по-крестьянски практично – жена одета, накормлена, крыша над головой есть, дети здоровы, чего ж ей еще? Видимо, из-за всего этого с начала двадцатых Гамсуна стали преследовать тяжелые творческие кризисы. Он, обычно малообщительный, начинал временами бояться всех людей, кроме своего ближайшего окружения. А его ближайшим окружением была Мария – кроме нее, подолгу Гамсуна выносить никто не мог. Замкнутый круг порождал депрессию у обоих. Однажды Мария, вконец разозлившись за что-то на мужа, даже подмешала ему в кофе свои растолченные таблетки для похудения: Гамсун на сутки слег с отравлением.

*   *   *

Эмигрантские дороги Германовой пролегли по всей Европе – Сербия, Болгария, Чехия, Вена, Цюрих, Рим, Берлин, Копенгаген, Стокгольм, Лондон… Сезон 1929–1930 она провела в Америке – была художественным руководителем и в театре-школе «Лаборатория». В Нью-Йорке она встретила Николая Рериха, которого знала раньше, – он писал декорации для МХТа. Его духовное учение неожиданно глубоко увлекло Германову. Наваждение рассеялось, когда она вернулась во Францию. 

«Как ни возвышенны, ни велики образы, которые прельщали и манили, но все-таки они чужие. Идти за ними значило изменить своему, оторваться от чего-то верного и надежного. Где мне, бабушкиной внучке, взбираться на высоту и погружаться в дебри Индостана. Москвичка может ли любить буддийские храмы после низеньких, темных церквушек, особенно теперь, когда камни их разрушены и разметаны и живут они только в нашей любви и верности к нашему родному, русскому» 


Мария Германова собирает труппы, режиссирует, выступает в своих ролях, сделанных еще в Художественном театре. В Любляне молодежь после спектакля вынесла на сцену кресло, усадила Марию. Под крики браво, ура и песни ее пронесли по всему ночному городу до самой гостиницы. У нее блестящая пресса в Европе и Америке. Известия об успехах Германовой доходят до Москвы. Узнав об этом, Немирович воскликнул; «Я так и знал, я всегда говорил, чем дальше на Запад, тем больше у нас успех!»

*   *   *

… В тридцатые годы Мария и Кнут стали одними из первых в Норвегии людей, прошедших полный курс психоанализа – писатель неожиданно выказал заинтересованность этой новомодной методикой. Странно, но и это не помогло ему раскусить Марию… Кстати, Мария была очень против визитов к психоаналитику, но Кнут, как всегда, настоял на своем…

В 1937 году Гамсун неожиданно нашел дневник Марии и открыл для себя много нового. Он вдруг выяснил, что его фру не только бесконечно жалела о несбывшихся театральных местах, но и была откровенно несчастна с ним. Его «плюс», как оказалось, обернулся «минусом» для Марии: он обрел патриархальное «гнездо», о котором всегда мечтал, она же считала, что он разрушил ее личность.

С тех пор они избегали друг друга: когда один приезжал в Нёрхольм – другой старался его покинуть так, чтобы даже и не встретиться. Оба хотели развестись, и это было известно всем домочадцам. Никакой причины тянуть с разводом не было, кроме них самих. Потому что на самом-то деле избавляться от своего родного мучения не хотел ни он, ни она.

В романах Гамсуна такая вот любовь-ненависть встречается сплошь и рядом. Непонятно, то ли Гамсун подсознательно «спроецировал» такие отношения на свой брак, то ли…

*    *   *

Пути Марии Германовой и Художественного театра в последний раз пересеклись в Париже в 1937 году, куда советский МХАТ приехал на гастроли. Точнее, не пересеклись – острожный Немирович-Данченко, бывший когда-то «протектором» Германовой, уклонился от встречи с эмигранткой. В монументальном синем томе «МХАТ в иллюстрациях и документах», изданном в 1938 году к сорокалетию театра, имя Германовой вообще не упоминалось. А актриса Мария Германова, почти сорок лет выходившая на сцену, навсегда покинула ее весной 1940 года. Она умерла в Париже от болезни сердца. В конце своих дней она сожалела только об одном – о навсегда покинутой России.

*    *   *

В 1939 г., когда Гамсун отпраздновал свое 80-летие, атмосфера была напряженной не только в доме писателя но и в Европе, началась Вторая мировая. К этому времени Гамсун почти оглох, его «ушами» стала Мария – обязанность кричать ему на ухо, разумеется, исключительно то, что он хотел слышать, взяла на себя именно она. «Он почти ничего не слышал, но не мог отказать себе в удовольствии послушать себя», – иронично напишет она в своих мемуарах. Подписывать за него документы и писать письма Мария начала в то же время.

Марии Гамсун уже после смерти пришлось вынести от поклонников писателя массу обвинений – она-де подставила Гамсуна и подвела его под суд.

Но были ли в этой истории виноватые? Если и были, то точно не Кнут с Марией…

Зимой 1939 года, так совпало, трое детей Гамсунов праздновали свои свадьбы. Свою роль образцовой фру из имения Мария могла считать исполненной.

В свои пятьдесят семь лет Мария готовилась сыграть свою главную роль – раз уж ей не достались другие – роль в драме жизни писателя Кнута Гамсуна. Театр и зрители – все были готовы.


Компенсация

После оккупации Норвегии Мария Гамсун стала появляться в городах Германии, Дании, Австрии с лекциями и чтением книг, своих и мужа, а также с заявлениями в поддержку нацистских идей – от имени Гамсуна. О том, что Гамсун терпеть не мог Англию и поддерживал романтическую идею пангерманизма, было широко известно. Мария пошла дальше. Мария выступает перед немецкими частями, она чувствует себя наконец-то собой – красивой, энергичной. Пребывающей в своей комнате.

syn.jpg
Сын Гамсуна Арилд сражался добровольцем в составе дивизии СС"Wiking" на Восточном фронте. 1943 год

Гамсун начинал тяготиться ее визитерами: Мария частенько приглашала домой нацистов из «верхушки», разумеется, ничего такого – поговорить о литературном творчестве. Известно, что поклонниками романов Гамсуна были Геббельс и его жена Магда. Сам Гамсун Гитлером восхищался, правда, восхищение это сошло на нет после визита писателя к фюреру. Гитлер выгнал старика взашей и потом еще долго не мог успокоиться – Гамсун осмелился поднять вопрос послевоенного политического устройства. 

У писателя и вправду болела душа за свою крошечную родину, и в Гитлере он до поры до времени видел неплохую альтернативу. Мария же не только вступила в нацистскую партию и стала активисткой местной ячейки, но и затащила туда сыновей Туре и Арилда. Гамсун во все это не влезал и в партию идти категорически отказался из принципа – он терпеть не мог любой «официальщины», считая, что писатель должен держаться от нее подальше. «Профашистские» маневры Марии он, должно быть, воспринимал, не иначе как «дамское увлечение», не видя в нем ничего опасного.

Марии гамсуновские биографы отводят традиционную роль роковой «погубительницы» великого «нетленщика», что-то вроде пушкинской Натальи Гончаровой или уайльдовского лорда Дугласа. Сразу скажем, что Марии в этой истории и досталось сильнее всех: гораздо меньше зацепило самого Гамсуна и их сыновей. Понимала ли Мария, куда суется, непонятно. Уж кем-кем, а дурой она не была. Или эта альтернатива казалась ей гораздо привлекательнее домашней «пляски смерти»?

В конце войны семья Гамсун с замиранием сердца ждала стука во входную дверь. Как предатели родины, первыми были арестованы сыновья Туре и Арилд.

Марию поместили в женскую тюрьму в Арендал. Восьмидесятишестилетнего писателя отправили в психиатрическую лечебницу, которая была самым настоящим курортом по сравнению с тюрьмой, где оказалась Мария. Всех четверых ожидал суд. Пока Гамсуна освидетельствовали, пытаясь выяснить, способен ли он понести заслуженное наказание, Мария уже сполна этим самым наказанием «наслаждалась». 

Однажды на тюремном дворе она случайно увидела сына Арилда, «похожего на старика», в другой раз навестить ее пришла дочь Элинор, которая вела себя и выглядела как помешанная – бормотала что-то бредовое, с помутившимся взглядом. Потом поездка под конвоем в психиатрическую клинику, где содержался Гамсун, – от Марии требовали дать показания. Она дала их, стараясь вывести мужа из-под удара. После попросила о свидании. Увидев Марию, Гамсун спустил на нее всех собак – какого черта она вообще открыла рот перед этими изуверами? Надо сказать, Гамсун как в воду глядел. Судебный медик в ходе допроса вытянул из Марии множество подробностей ее интимной жизни с писателем, которые затем по непонятной причине предал огласке. Этого Гамсун Марии простить не мог.

Суд над ним все откладывался, наверное, ожидали, что старик отдаст богу душу. А он, оглохший, почти ослепший создавал свою лебединую песню – последнюю книгу «По заросшим тропинкам». Приговор был вынесен Верховым судом в 1948 году. На Гамсуна налагался огромный штраф, который практически оставлял его нищим.

Мария не видела мужа пять лет – сначала она отбывала два года заключения, потом были общественные работы. Ее взял к себе сын Туре, уже вышедший на свободу и живший в Осло. Мария догадалась, что так распорядился Кнут – он больше не хотел ее видеть. «Я чувствовала себя старой проданной лошадью», –  писала она в своих мемуарах.

За все время ее заключения он не написал ей ни одного письма; писал только детям – от них она узнала о том, что из лечебницы его перевели в дом престарелых, что состоялся суд и что Нёрхольм вряд ли удастся сохранить. Потом стало известно, что ценой невероятных усилий с помощью адвокатов и невероятных займов имение удалось сохранить и что Кнут живет там, окончательно замкнувшись от мира.

vozrast.jpg
Снимок 1952 года. "В книгах я создал несколько сотен разнообразных типов характеров - и каждый был мною, вырос из моей души, со всеми достоинствами и недостатками"

И открылась дверь…

Он вспомнил о ней в 1950 году – к тому времени жить ему оставалось два года. Он, как и раньше много раз до этого, послал ей телеграмму-требование: «Приезжай немедленно, ты мне нужна!» – ее возражения в таких случаях никогда не принимались в расчет. Гамсун почти совсем ослеп и оглох.

Он сидел в плетеном кресле в своей спальне рядом с дверью в спальню Марии. Он не поднялся ей навстречу, но молча пододвинул ей другое кресло.

Мария увидела седобородого старца с иронической улыбкой на губах. «В его облике угадывалось какое-то просветление, он выглядел, как патриарх, мудрый патриарх с кротким взором». Он только произнес: «Тебя долго не было, Мария. Все время, пока ты отсутствовала, я не разговаривал ни с кем, кроме Бога».

В свой последний год Кнут Гамсун часами сидел в саду на скамеечке «под сенью золотого дождя» и то и дело звал Марию, которая возилась на грядках: «Иди же, посиди со мной, брось все это, а то люди подумают, что ты обо мне нисколько не заботишься!». Такой вот законченный эгоист. Но Мария вспоминала: «Теперь между нами всегда была открыта дверь; в прошлом она часто запиралась…» 

Ей приходилось все время быть с ним рядом, и он впервые против этого не возражал. А может быть, ни ему, ни ей никогда и не нужна была такая вот «своя комната», да и дверь – открытая или закрытая – тоже? Должно быть, Мария частенько думала об этом после – после ухода Кнута. Она так мечтала обрести свою комнату – хотя бы под конец – ту самую, в которой гасят свет, уходя.

Она пережила его на семнадцать лет, но все, что она могла, – это только сидеть за его старым столом и писать: «Когда я была молодой, он будто очертил вокруг меня магический круг. Нельзя было выйти за его пределы, каждый мой шаг зависел от него. Теперь я вижу, что по-прежнему нахожусь в этом кругу, он все еще здесь, хотя того, кто начертил его, уже нет. Кнут читает через мое плечо…»

*    *   *

Две Марии завершили свой земной путь, и каждая исполнила свое предназначение. В конце жизни Мария Германова написала о своем пути: «Иван Царевич или Иван Дурачок выбирал всегда правильно и всегда побеждал. Что же помогало, спасало его? Вера! Вера; покой, который дает вера; словом, мужество. Как часто и в жизни стоим мы перед таким выбором. Если только есть в нас вера и мужество, то Бог поможет».

Не стоит сожалеть о несбывшемся – возможно, оно было совсем не твоим.

Автор:  Наталья Клевалина 

фото: INTERFOTO/VOSTOCK PHOTO; МУЗЕЙ МХАТ; SZ PHOTO/RUSSIAN LOOK; ULLSTEI BILD/VOSTOCK PHOTO; AKG/EAST NEWS

Похожие публикации

  • Веселый Роджер и его девочки
    Веселый Роджер и его девочки
    Ну? Все знают, кто такие пираты? А то! Через глаз – повязка, через череп – шрам. Это не жизнь, а сказка, доложу я вам! Нога деревянная, на плече орет попугай: «К нам не подходи, а то зарежем!» Но, господа… Вы представляете среди них женщин?..
  • Жак в красной шапочке
    Жак в красной шапочке
    Жак-Ив Кусто большую часть своей жизни молчал в трубочку, это была его работа. Дело было под водой, там все помалкивают. Кусто начал ныряльщиком, а закончил жизнь ученым-океанологом. Благодаря французу в вечной красной шапочке мир познакомился с безмолвием океанских глубин, а океан с новым видом человека – аквалангистом.
  • Виктория Токарева: Путевые заметки
    Виктория Токарева: Путевые заметки
    "Счастье заразно. Как и несчастье"
Netrebko.jpg

redmond.gif


blum.png