Радио "Стори FM"
Боря и Ася

Боря и Ася

Автор: Дмитрий Быков

История Андрея Белого и Ася Тургеневой – о том, как опасно принимать за любовь общее одиночество. Но не только…

-1-

Андрей Белый сделал так, что история его жизни – путаной, талантливой, бурной – менее всего ассоциируется с любовью. Влюблённый Белый – курьёз, фарс. Такой образ себя он сам соорудил, и образ прижился, и в результате в Белом, каким мы его знаем, не осталось ничего человеческого: только книги, антропософия, лекции, публичные танцы, разнообразные измы, которыми он жонглировал без отдыха. Всё человеческое как будто унизительно и стыдно. Нет, мы знаем, конечно, что у него были сложные чувства к отцу, прямо эдипов комплекс, и влюблённость в жену друга Блока, и смерть от последствий солнечного удара, – но как-то он умудрился настолько всё превратить в слова, а проще говоря – заболтать, что всё это воспринимается как эпизоды его бесконечных и почти нечитаемых эпопей, большей частью трилогий. Получилось примерно как в романе «Петербург», в первой редакции которого есть вполне внятный сюжет, герои, даже диалоги, похожие на человеческие, – а потом всё это превратилось в дикую путаницу, изложенную ритмизованной прозой, с безумной пунктуацией, с магнетическими повторами, ну и в результате никто не может сколько-нибудь понятно пересказать роман «Петербург». Имеется ком петербургского тумана с какими-то липкими, как фамилия Липанченко, сущностями внутри: впечатление производит, а суть ускользает.

Вот так и вся жизнь Белого: все знают про какие-то истерики в Берлине в 1922 году, публичные танцы, дикие, горячечные исповеди, разрыв с антропософией, возвращение к антропософии… А на самом-то деле всё просто: у Белого была красавица жена, художница Ася Тургенева, одна из самых очаровательных женщин Серебряного века. Он повёз её к доктору Штейнеру, популярному в то время лектору и мыслителю, а в сущности, шарлатану, фанатичным последователем которого был. И она влюбилась в доктора Штейнера, и бросила Белого, и осталась в антропософской коммуне, только и всего. Белого нашлось кому утешить, и остаток жизни он прожил с Клавдией Васильевой, которая трогательно о нём заботилась и была ему подругой, единомышленницей, впоследствии – идеальной вдовой, но которую он не любил или любил совсем не той любовью, какая сжигала его во время романа с Асей.

Вот и вся история, но Белый нагромоздил вокруг этого столько слов, описал свою любовь так цветисто, что суть совершенно затмилась, и получилась какая-то духовная драма о Штейнере, который якобы не понял… недооценил… не проникся масштабом русской революции… В сущности, если своими именами называть самые болезненные вещи, Белый не был никаким антропософом – антропософия просто позволяла ему наилучшим образом замаскировать собственное разочарование во всех философских системах, в России и в литературе. Литературу он, положим, смог действительно вывести на новый уровень, превратить в нечто синтетическое, и на этом поле, скажу не шутя, переиграл он и Пруста, и Джойса, которые по отношению к нему выглядят и вторичными, и подчас бледноватыми; до Джойса он написал «Серебряного голубя» и «Петербург», одновременно с Прустом – «Котика Летаева», и при полном отсутствии чувства меры и множестве абсолютно безумных кусков это всё-таки проза, из которой вырос весь европейский модерн: синтез лирики, драмы, мистерии, романа, о котором грезили все декаденты и который впоследствии породил, например, всю латиноамериканскую традицию, Маркеса в первую очередь. 

Но в остальном жизнь Белого – это хроника дичайшего одиночества, непонимания, метаний в отсутствии равного собеседника и совершенная глухота к окружающим, которых он, может быть, отлично понимал в силу гибкого и богатого ума, но которыми совершенно не интересовался. Судя по прозе, он как раз хорошо разбирался в людях, но не способен был принимать их всерьёз. Именно поэтому, кстати, его почти все считали гением (Мандельштам, например), а он почти всех – дураками (Мандельштама, например).

И когда мы реконструируем его историю с Асей – нам приходится её именно распутывать, постоянно отдирать от его ран словесные бинты, все эти бесконечные абстракции, которыми прикрывал он развороченное мясо. А история-то совсем грубая и простая: человек выдумал себе учителя и наставника, заставил женщину поверить в его величие (относительно которого сам, кажется, ни секунды не заблуждался), женщина полюбила этого наставника и бросила поэта. Бывает сплошь и рядом. А дальше он утешился с нянькой-сиделкой, очень умной, очень чуткой, но совершенно земной – без той печати небесного, которая была на его возлюбленной. Дополнительная печаль в том, что печать небесного очень часто стоит на существе самом примитивном, даже пустом, но страшно эротически привлекательном; эротически привлекательна именно эта небесность, а вовсе не пустая и скучная женская душа. Но они-то этого не понимают, они думают, что мы влюбляемся в них, ровно ничего из себя не представляющих.

фото: личный архив А. Задикяна; музей Анны Ахматовой в Фонтанном доме

Прочитать материал полностью можно в номере Декабрь 2018

Похожие публикации

  • Непокоренная жена
    Непокоренная жена
    В Галину Евтушенко были по уши влюблены все знаменитости 60–70-х: Михаил Луконин, Евгений Евтушенко, Александр Межиров, Василий Аксёнов, Артур Миллер… Но вторую половину жизни она провела в одиночестве, и это был её выбор. Она всегда очень строго судила и неизменно перечила – мужьям, друзьям и властям
  • Пассионарий
    Пассионарий
    Историк и этнограф Лев Гумилев почти всю сознательную жизнь был вынужден подчиняться обстоятельствам: сидел в тюрьме, был в ссылке. Не говоря уже о том, что был в тени родительской славы. Только в последние годы жизни у него получилось прославиться за собственные заслуги. Но какой ценой?
  • Барин
    Барин
    Виктория Токарева — о писателе Юрии Нагибине: «В нагибинской жизни можно было всё, не существовало никаких запретов»
Netrebko.jpg

redmond.gif


livelib.png