Радио "Стори FM"
Андрей Звягинцев: Скорбное бесчувствие

Андрей Звягинцев: Скорбное бесчувствие

Автор: Диляра Тасбулатова

Режиссер Андрей Звягинцев, чье имя всегда на слуху, хотя снял он не так много, имеет более ста (!) международных призов: говорят, именно он входит в книгу рекордов Гиннеса как обладатель самого большого количества кинематографических наград.


В десятку

…Кроме всего прочего, «Елена» вошла в пятьдесят лучших фильмов десятилетия (по версии журнала Rolling Stone), а также в десятку самых значительных: голосовали, между прочим, не только представители России (если они вообще там были).

Симптоматично. Вы не обращайте внимания на снобов, которые кривятся, что, мол, Звягинцев не Бергман. Не стану за ними повторять – мол, если ты не Чехов, пиши объявления в газету о продаже газонокосилок. Бергман или нет, но, видимо, в его фильмах есть что-то такое, что задевает и будирует. Коль скоро именно он и никто другой постоянно фигурирует в международной табели о рангах.

Просто так ничего не бывает, закономерность здесь точно просматривается – значит, Звягинцев уловил в воздухе нечто важное, созвучное Времени, настроил свой камертон на его вибрации. А ведь это не так просто: скажем, в русской прозе новейших времен - вплоть до появления Сорокина, с его абсолютным слухом, почти ничего выдающегося не было, а если и было, то без признаков новаторства. Смены, как сказал бы литкритик, парадигмы, то есть нового языка, преобразованной магмы уличного сленга. Да и само время, честно сказать, не очень-то поддавалось, чтобы извлечь из него верный звук: поди разберись в этой чудовищной какофонии начала девяностых, смены вех.

Начинал Звягинцев на Рен-ТВ режиссером программ, и мы одно время даже вместе работали, я – в качестве редактора. Собственно, я упоминаю этот малозначительный факт своей биографии не с целью неловко ее украсить (как говорил персонаж Довлатова, «чтобы не обидеть Рахманинова, я зашел на его концерт»), просто свидетельствую, как всё начиналось.

Начиналось же так: Звягинцев, в отличие от других, менее требовательных, гонял по 25 дублей, хотя, напоминаю, это всего лишь ТВ, очередная рутинная программа, о которой назавтра забудут. Камеру он переставлял и так, и эдак – всё ракурс проверял. Всем уже домой надо, а он не унимается: то есть уже тогда было видно, какой он въедливый, дотошный, внимательный к деталям, какой он, к досаде техперсонала, перфекционист.

…Позже, когда он снимал свой полный метр, тоже, говорят, всех замордовал – хотя такое стремление к совершенству как раз и входит в этику режиссерской профессии. Въедались в мозжечок и великие – Тарковский, переснявший «Сталкера» почти целиком, Висконти со своими аутентичными костюмами и маниакальным перфекционизмом, Герман, Уайлдер и даже с виду добродушный Феллини, ну и прочие, кто рангом пониже.

В «Возвращении», которое получило сразу два «Золотых Льва» Мостры дель Чинема, Венецианского кинофестиваля, у Звягинцева нет ни одного проходного плана – скажем, видовых красот северной природы. Хотя сделать это было несложно, да и заодно метраж нагнать до необходимого – так, ребята, панорамируем по берегам Ладоги с их суровой красотой и российской меланхолией, и вуаля, на выходе – двухчасовой фильм, фестивальный формат.

В интервью, которое Звягинцев дал мне перед Венецией, он как раз говорил об этом – ты заметила, я не леплю красот, где надо и не надо, стараюсь, чтобы было осмысленно? Кто об этом догадается (подумала я тогда), осмысленно, не осмысленно – надо будет, сами вчитаем то, чего и в помине нет. Наделим игрой критического воображения или, того хлеще, не заметим, как это делает большинство критиков. Не говоря уже о зрителях, им что в лоб, что по лбу.

Не совсем так, оказывается. Наследник Тарковского, Звягинцев, возможно, подсознательно, избегая «тарковщины», упорно идет своим путем, не желая спекулировать на расхожих штампах «русской духовности» и таким образом невольно обманывая ожидания западного киноистеблишмента. И если в «Изгнании» он еще пока нащупывает почву под ногами, ищет свой стиль, то уже в «Елене» заявляет о себе вполне – теперь его не спутаешь ни с кем другим.

 

Преступление без наказания

«Елена», кстати, была полной неожиданностью для тех, кто считал Звягинцева эпигоном Тарковского: жесткая драма, где автор обнаружил недюжинное чутье социолога, взгляд прицельный и беспощадный. Притом безо всякой там «чернухи» и, как любят писать радетели-патриоты, «смакования» национальной гуманитарной катастрофы. В конце концов такая история могла произойти где угодно и больше говорит о человеке как таковом, нежели конкретно о русском. Хотя это антропологическое исследование глубин нашей коллективной души всё же привязано к времени и месту: Россия, как это ни печально, первая в мире по той пропасти, что разделяет богатых и бедных. Разрыв чудовищный, в миллиарды световых лет – ну, или в миллиарды долларов.

Звягинцев
Кадр из фильма "Елена"

Однако бедные в этом кромешном фильме ничуть не лучше богатых: в финале, уже после смерти Елениного мужа, ее семейка, пьющий бездельник-сынок (от первого брака) и вечно беременная невестка, воцаряется в хоромах покойного. Одна из самых сильных сцен не только в новом российском кино, но и, боюсь, в мировом. Медленная, вкрадчивая поступь нового хозяина, торжественно бредущего по своим новым владениям, роскошной квартире в центре Москвы, - это не просто сюжетная необходимость, а уже символ. Захват, вторжение, обмен ролями – жертва несправедливого мира тотального стяжательства, нашей новой нацидеи, легко и играючи становится преступником. Елена, медсестра из простых, на которой богатый старик женился из практических соображений (медсестра под боком и прислуга в одном лице) отравит своего мужа без особых мук совести: она, видите ли, стоит перед дилеммой – сын или муж. Отказавшись дать энную сумму ее сынку, этот самый муж таким образом подписывает себе смертный приговор.

Дочь старика (выдающаяся роль молодой актрисы Елены Лядовой) почувствует неладное, но ничего сделать не сможет, и только зло спросит новоиспеченную вдовицу: ну, как квартиру-то дербанить будем? А на похоронах с презрением посмотрит на рыдающую «мачеху» с ее притворным горем. Идеальное убийство – покойному подсунули виагру, в его случае смертельный номер: но ведь можно сказать на следствии, если бы таковое состоялось, что он сам его принял. Не подкопаешься, в общем.

Будучи медсестрой, Елена точно знает, как убить и остаться безнаказанной: причем она уверена, что совершает благое дело, спасая сына, что это верный и единственный выбор, она ведь всего лишь заботливая мать, а не убийца. Ну или убийца поневоле – старику пора на покой, нечего заедать чужую жизнь. Кстати, на днях один философ, Дмитрий Новиков, написал хирургически точный текст, вскрыл, что называется, скальпелем, метастазы нашего общественного консенсуса. Ковид, эта кара божья, как выяснилось, снял последние запреты, и еще вчера респектабельный господин, верный муж и отец (или жена и мать, не суть), ратует за …естественный отбор. Убьет, разумеется, другого, не меня – непонятно, кстати, откуда такая уверенность: жернова господни мелют не всегда сообразно нашим желаниям. Далеко не всегда. Все эти новоявленные монстры, уверена, несколько лет назад осуждали звягинцевскую Елену, взявшую на себя функцию карающей десницы.

Убийство как «справедливость», «добро», «восстановление мирового баланса» еще Достоевский предвидел – дескать, убью старушку, вредное насекомое, и пойду дальше - творить благое. Лет эдак через пятьдесят после раскольниковских идеек этих «старушек», как вы знаете, изничтожат в промышленных масштабах, трагедия превратится в статистику, а на обломках этого ницшеанского самовластья родится – ну, скажем, «Елена». Где частный случай бытового кошмара благодаря тонкой режиссуре талантливого автора превратится в общее место нашего бытования.

И дело здесь именно в режиссуре – медленное, вдумчивое, аскетичное повествование, то и дело перемещающееся из дизайнерской квартиры богача на задворки Москвы, в пролетарские районы, будто подводит зрителя к философской дилемме – что есть зло?

…Между тем, чего только я ни прочла по поводу фильма – от обвинений в чернухе и чуть ли не клевете на родные осины до феминистских возгласов, что типа сам виноват, юзал бабу по полной, вот и получил свое. Преувеличивать, впрочем, не стану – многим фильм действительно понравился, а заграницей так особенно, но ведь и такая реакция кое о чем сигнализирует. В частности, о том, что «продвинутая», условно либеральная часть нашего пестрого сообщества смыкается с самой что ни на есть ортодоксальной: одни кричат, что это очернительство и так не бывает, у нас тут всюду кисельные берега и молочные реки, другие же поощряют это страшное преступление. Когда речь вообще-то о преступлении, предумышленном убийстве.

Не говоря уже о том, что «Елена» все же не укладывается в рамки жанровой картины, детектива, триллера или хоррора. Это же не «Техасская резня бензопилой» или сериал «Серафима» - этот фильм, ко всему прочему, прорастает как в прошлое, так и в будущее, упреждая о страшных временах, когда, как говорил Достоевский, «всё дозволено», и в то же время крепко стоит на фундаменте традиции. Эта традиция – как раз достоевского толка: здесь Звягинцев ставит краеугольные вопросы, это вам не повесть про совесть, роман про обман, не детектив по пятницам - догадайтесь, кто убил дворецкого. Окститесь: как вопил в финале «Преступления и наказания» Раскольников: простите меня, православные.

Здесь, правда, никто не вопит и не кается: как и в алленовском «Матч-пойнте» (где герой в начале фильма как раз читает «Преступление и наказание») двойное убийство, плюс ребенок во чреве, остается мало того, что без наказания, но, что важнее, – без покаяния. Ни общественного осуждения, ни мук совести. Раскольников убил, но покаялся, да и награбленным не воспользовался – хотя, конечно, идейный убийца, может, и страшнее.

С другой стороны, что в лоб, что по лбу – если герой Достоевского есть предвестие воплощенной, как по нотам, машины уничтожения в будущем, то Елена ведь тоже часть этой машины, ибо убивает вполне рационально. Старуха-процентщица – бесполезная тварь, да и Еленин муж – в общем, тоже чужой век заедает.

 

Распад

После «Елены» Звягинцев уже больше никогда не вернется в «библеобразное», несколько условное пространство своих первых картин, он уже закусил удила, понял, что его стиль – социально-философский, где подробности бытования сами вырастают до символа, не нуждаясь в подпорках библейских аллюзий.

Но и тех, кто уже понял, что Звягинцев нынче - другой, поразила трагическая мощь «Левиафана», где макабрические обстоятельства российской жизни сплетаются в мощный хорал повсеместной катастрофы. Сюжет, между прочим, позаимствован из американских реалий – там у человека тоже хотели отнять дом, а он, взбунтовавшись, начал стрелять в кого ни попадя, а потом и сам застрелился. Этот частный случай социальной несправедливости (тоже, в общем, ничего хорошего) взят Звягинцевым лишь за основу – чтобы на этом сюжетном остове создать страшную картину тотального нравственного распада огромной страны. И не только нравственного – разрушается буквально всё, за что ни возьмись. Действие «Левиафана», снятого на Севере, в Мурманской области, происходит на фоне величественной красоты пейзажей, настолько первозданных, что кажется, будто здесь не ступала нога человека. Какая-то дикая, необузданная природа – словно образ дикой же и необузданной страны: обуздать, впрочем, ее могут только власть имущие, клан мафиози, против которого восстал простой человек. Кто бы сомневался - всё вокруг выжгут, и обуздают, и поставят на службу своим мелким целям, сметая на своем пути любого, кто осмелится противостоять чудищу, Левиафану.

Звягинцев
Кадр из фильма "Левиафан"
В результате Николай, главный герой картины, протестующий против разрушения своего дома (зачем мэру понадобился его участок, когда вокруг тысячи километров?), обвиненный в убийстве жены, исчезнувший при невыясненных обстоятельствах, сядет на 15 лет, а на месте его родового гнезда построят церковь.

Гениальная ирония – там, где воцарилось зло, отныне стоит Божий храм. Забавно, что тогдашний министр культуры, тов. Мединский, ахнул, увидев такое непотребство, и не сумел сдержаться, допустив непарламентское выражение, «Рашка-говняшка». Что это, мол, на наши же деньги (то есть, напоминаю, на деньги налогоплательщиков, не свою же зарплату он вложил) снимают фильмы, где образ России – такой неприглядный?

Действительно. Но ничего. С тех пор вроде исправились, теперь наши налоги пойдут на фильмы сугубо патриотического содержания. Ну, за редкими исключениями, да и то…

Нравится «Левиафан» или нет, сопротивляться ему невозможно: не то чтобы он был «обаятельным» или зрительским, как раз нет. Наоборот. Трудно устоять против мощи этой картины, ее напора, величия, ее правды, боли, отчаяния. Недаром он получил «Золотой Глобус» - редчайший случай для России. 


Нелюбовь

«Нелюбовь», следующий фильм Звягинцева, - гораздо более частный случай нашего всеобщего скорбного бесчувствия, потери ориентиров, какой-то нравственной немоты. Нелюбовь – это еще слабо сказано: скорее ненависть и равнодушие, болезненное раздражение и пустота. Полное отсутствие чувств – муж и жена, находясь в состоянии развода, ненавидят друг друга, а сына решают отправить в детдом. Услышав это, ребенок исчезнет, и его поиски не увенчаются успехом. В милиции скажут, что дело дохлое, нет средств для поисков, дорого, ни людей, ни вертолетов, всё сократили, и искать будут волонтеры Лизы Алерт: так Звягинцев дает понять, что в стране не работает ни одна структура. Зато в офисе нерадивого папаши исчезнувшего ребенка всюду висят постеры с храмами – на их постройку, очевидно, средства есть, это вам не детей разыскивать.    

«Нелюбовь» сделана с огромным мастерством, без натяжек и проколов, блестяще по режиссуре – так, что авторским посланием пропитан буквально каждый кадр. Это не сатира, не выхлоп «ненависти», не декларация, а опять-таки – боль за свою страну, за ее медленное умирание. За страну, где на всех уровнях царит нелюбовь, какое-то бесчувствие и тупое равнодушие.

Собственно, именно Звягинцев и никто иной, несет на себе эту ношу, порой непосильную, хотя его и обвиняют в «русофобии» - термин, между прочим, некоего Шафаревича, известного антисемита самого что ни на есть агрессивного толка. Впрочем, в этой самой «русофобии» обвиняли, скажем, и Чаадаева, и Гоголя, да в своем роде и Радищева – стоит честному человеку оглянуться, чтобы «душа страданиями человеческими уязвлена стала», как писал первый русский диссидент, так отовсюду и посыплется. Прошло более двухсот лет, а воз и ныне там – как Екатерина, заменившая Радищеву казнь на ссылку, цинично писала ему вслед: «Едет оплакивать плачевную судьбу крестьянского состояния, хотя и то неоспоримо, что лучшей судьбы наших крестьян у хорошего помещика нет во всей вселенной».

Куда уж лучше… Так и Звягинцев – всё не унимается, оплакивает свою родину, как и австриец Ульрих Зайдль, чья ненависть к своим соотечественникам, австрийским обывателям, еще круче звягинцевского пессимизма. Зато в кромешной атмосфере его картин ощущается такая тревога, что дороже любых оптимистических заверений и коммерческих уловок «светлого» кино.

Именно поэтому Звягинцев, гордость отечественного кинематографа, снимает так редко – чудо, что хоть иногда. Трудно представить, что он пойдет на поводу у цензуры и новой политической парадигмы, согласившись на идеологически-коммерческий лубок. Не хотелось бы.  

фото: АО «Коммерсантъ/FOTODOM; kinopoisk.ru

Похожие публикации

  • Максим Кантор: Ганс Мемлинг
    Максим Кантор: Ганс Мемлинг
    Христос во славе, окруженный апостолами, будет наблюдать за тем, как Архангел Михаил проводит взвешивание душ
  • Театральный роман
    Театральный роман
    Для режиссёра любимая актриса становится музой. Для актрисы «её» режиссёр – почти божество, манящее в райские кущи. Сергей Арцибашев и Елена Стародуб – не исключение. А что бывает, когда божество сверзается с небес?
  • Ловушка для Вирджинии Вулф
    Ловушка для Вирджинии Вулф
    В 1919 году писательница купила загородный дом – маленький особняк XVIII века Монкс-хаус, «Монашескую обитель». Сейчас этот дом сделали её музеем. «Сказочное место!» – такие записи оставляют посетители. А вот сама писательница так и не смогла ужиться с этой «сказкой». Почему?