Радио "Стори FM"
Весталки

Весталки

Автор: Алла Боссарт

У Вознесенского есть стихи «Исповедь сырихи». Стишок, между нами, так себе. Но там есть хорошая строчка: «…«сырихино» сердце сиротино заколотится в тёмном ряду». Кто такие сырихи? Чем отличаются они от фанов? Как протекает их такая вроде бы демонстративная, но на самом деле загадочная жизнь? И что такое – «сиротино сырихино сердце»? На примере одной своей знакомой Алла Боссарт попыталась ответить на эти вопросы

Когда-то я даже взяла у этой дамы интервью. Ну, не интервью – просто записала на диктофон разговор с маминой приятельницей. Думала что-то из этого соорудить, но так и не собралась. И хорошо. При жизни Идочки (её так звали все, без различия возраста и пола) публикация была бы не очень уместна. Как и при жизни её кумиров, об отношениях с которыми она мне порассказала.

Идочка была сырихой. Но не из тех безумок, что гоняются по пятам за своими идолами, сходят с ума сами и маниакальными преследованиями сводят с ума звёзд. Потом их стали называть фанатками.

Но сперва надо объяснить историческую и психологическую разницу между теми и другими. Фанаты возникли как явление поп-культуры. Сыриха – да, могла подобраться к Лемешеву с ножницами и отрезать лоскут от его пиджака. Или подкупить гардеробщика, чтобы он вынес ей на минуточку галоши певца, – просто постоять в них. Но только фанатки готовы были разорвать на сувениры беднягу Джордже Марьяновича, когда он приезжал в конце 70-х к нам на гастроли. Помутившийся разум фаната стоил жизни Джону Леннону. Сейчас фанаты – невероятно обширный культурный феномен, охвативший все страны и многочисленные объекты, вплоть до компьютерных игр. Театр, литература (фанфики Роулинг, Стругацких, Акунина, Кинга), кино (например, могучий клан фанатиков аниме), конечно, рок и эстрада. 

– Ты по кому фанатеешь?

– Я по Кобейну, а ты?

– Отстой твой Кобейн, я по «Стигматам»!

Нормальный разговор у подростков. 

У фанатов, как правило, любимый певец (писатель, артист, книга, герой, фильм, игра) отнюдь не исключает личной жизни помимо их иконы, у них есть семьи, карьеры, бизнесы… Сырихи как Фобос и Деймос, без своего Марса не живут. 

Фанаты рассматривают объект как собственность. Не они для него, но он – для них. Кумир мало интересует фаната по-человечески. Это – функция. Ему даже не обязательно быть живым.

С целью приобщиться фанат, если б мог, выклевал у кумира печень и слопал без соли.

Сыриха сама отдаст божеству и печень, и сердце, и что хошь.

Если считать фанатство религией, то театральные сырихи – это секта. С жертвами, страстью и самоотречением, свойственными сектантству.

Поэтому сырихи против фанатов – «что плотник против столяра». Поклонение сырихи – это служение. Их довольно старая, почти вековой давности религия – прямое порождение театра, причём музыкального. 

Первой известной сырихой в истории музыкального театра была, я думаю, Надежда Филаретовна фон Мекк, бескорыстная жрица Чайковского, богатейшая вдова, меценат, практически весталка, хотя и мать одиннадцати детей. 

Композитор Михаил Меерович рассказывал мне, как ещё в 30-х годах студенты поджидали у выхода из театра балерину Ольгу Лепешинскую и с криками: «Да здравствует Лепёшка! Лепёшка, ура!» – впрягались в её пролётку. 

Сергей Лемешев
Сергей Лемешев

В Советском Союзе музыкальный (а именно – Большой) был главным театром страны. Музыка (народная, филармоническая, опера, балет) наиболее упорно пропагандировалась (если, конечно, она не была сумбуром) – вероятно, как наиболее безопасное и понятное народу искусство. (Сразу оговорюсь, что про западных поклонниц ничего не знаю и речь пойдёт исключительно о советских и ещё уже – о московских сырихах. Поскольку Большой театр существует, к сожалению, только в Москве.) 

И утвердилась, превратилась в движение «сырная» традиция в конце 30-х годов, когда на небесах Большого взошли две мегазвезды – Сергей Лемешев и Иван Козловский. По Лемешеву «фанатела» ещё моя бабушка, сама, правда, осаждаемая поклонниками, и потому не очень всерьёз. 

С Лемешева начинала свой крёстный путь сырихи и Идочка. Но тогда она была совсем девчонка, в подлинную сыриху вызревшая, пожалуй, к концу оперной карьеры обоих великих теноров: они ушли из Большого с разницей в два года, Лемешев – в 56-м, Козловский – в 54-м. 

Имея профессию и работу (кушать надо всем), сырихи, в отличие от фанатов, не просто «пёрлись» от своих идолов, как Данила Багров от Бутусова, – они им служили. Иногда в прямом смысле. Одна из поклонниц Козловского, Нина Слезина, положила к его ногам буквально всю свою жизнь. Была его редактором, секретарём, адъютантом. Другая, Ольга Андрианова, вела хозяйство разведённого и до конца жизни одинокого Ивана Семёновича.

Эта служба, собственно, и была профессией. Поклонение настоящих, опытных сырих, сырих-ветеранов носило очень личный характер. Тем более что другой личной жизни у них, как правило, не было. 

Сергей Лемешев
Сергей Лемешев - Ромео: и как поёт!...
Толпы поклонниц осаждали кумиров, не пропуская ни одного спектакля, с трудом, часто в складчину доставая в зимней Москве цветы, караулили фаворитов возле театра, дежурили у подъезда дома… Стоило, например, Лемешеву выйти – за ним бросался этот бессонный табун, торжественно волоча патефон с пластинкой его знаменитого Ленского. А особо приближённые дамы, которых в театрах знали в лицо, а сами артисты – по именам, осмеливались на такой экстравагантный шаг, как скинуться по зёрнышку личными золотыми цацками и заказать из них розу для Сергея Яковлевича…

Собственно, это он, красавец, сердцеед, главный московский секс-символ, сменивший 5 (пять!) жён, и прозвал своих старых дев «сырихами». Барышни тусовались в знаменитом магазине «Сыр» на улице Горького. Я его (магазин) прекрасно помню, рядом, через арку, попадали в Георгиевский переулок, где была моя школа. 

Почему местом театральных «тёрок» и дежурств был избран «Сыр» – трудно сказать. Может быть, из-за его близости к дому на улице Горького, где жил Лемешев, а напротив, в Брюсовом переулке, – Козловский, да и вокруг целый сценический заповедник: МХАТ, имени Ермоловой, имени Станиславского, в другом конце Георгиевского – Оперетта, а за ней и сам Большой. А где им, бедным, греться-то зимой? Не в «Российских винах» же по соседству…

Кстати, наша Идочка тоже там жила, прямо в «сырном» дворе. Она училась вместе с моей мамой в инязе и преподавала английский. Что, конечно, давало ей преимущество перед многими поклонницами в пору эпидемии, следующей за козловско-лемешевской повальной влюблённостью в Вана Клиберна.

Иван Козловский
Иван Козловский

Вот это, думаю, мало кто помнит. 

В нашей стране, в той части общества, что тяготеет к культуре, время от времени наступал некий женский гон. Дамы впадали в экстаз, связанный с теми или иными событиями культурной жизни столицы, где взрывалась очередная «сверхновая». Мужского желательно пола, так как женщинам (в большинстве) свойственно влюбляться в мужчин.

Таким событием стал (сразу после ухода Лемешева и Козловского из Большого) Первый Международный конкурс им. Чайковского в 1958 году, а таким мужчиной – его триумфатор, юный и очаровательный американец Ван Клиберн. 

Вот когда наши тётки потеряли голову второй раз. Пианист, величайшими музыкантами мира названный гениальным. Золотая шевелюра-ореол, курносый нос, голубые глаза и мальчишеская улыбка. «Подмосковные вечера» со сцены Зала Чайковского. Неотразимая харизма.

Вообще, социальное поведение сырих напоминает движение металлической стружки в магнитном поле или синхронную миграцию косяков рыб. Большая масса чем-то как бы заряженной стаи одновременно дрейфует в общем направлении. 

Вот так, словно по команде, косяк сырих изменил в 58-м году вектор и оккупировал филармонию и консерваторию.

Идочка была правофланговой. 

Влюбилась она с первого взгляда, с первой ноты. Это не был восторг перед небожителем Лемешевым, чьи одни лишь галоши маркировались как «галоши счастья». О нет. Женщина (а может, и девушка) тридцати трёх лет с неудачным опытом единственного в жизни романа, живущая в семье сестры, полюбила мальчика с другого континента, десятью годами моложе, с которым – о счастье! – она могла говорить на одном языке. 

И она, конечно, заговорила. 

Тоже рыженькая, тоже курносая, светлоглазая, очень моложавая, маленькая и грациозная, в паре с Клиберном она выглядела сестрой, даже, возможно, младшей. Рядом они были похожи на чемпионский дуэт фигуристов из США, сестру и брата Кауффман, чью разницу в росте (30 см) и разнообразные в связи с этим приколы в катании не забыть. Кстати, фамилия Идочки была именно Койфман. 

Конечно, мне до смерти охота предъявить душераздирающую историю связи советской учительницы с американским артистом, желательно с неизбежным вмешательством спецслужб. Увы, её не случилось. Случилась вполне невинная дружба со стороны американца и неистовая платоническая страсть со стороны москвички. Сопровождаемая вмешательством органа пострашнее конторы. А именно – актива сырих. Идочку затравили свои же тётки. У входа в Зал Чайковского одна чума в ярости огрела её кошёлкой по свежей укладке. 

В «Сыр» (откуда во двор бегали крысы) Ида больше не ходила. Зато с двумя-тремя близкими и верными товарками снарядилась следом за Ваном в Крым. Или на Кавказ. Точно не помню. В общем, на Черноморское побережье, где вундеркинду обеспечили грандиозный отдых по самой высшей фишке – как любит и умеет советская номенклатура. В вихре поездок, банкетов, морских прогулок и раутов, среди южного великолепия природы принц Золушку, ясно, забыл. Ну, была в Москве симпатичная гёрл с неплохим произношением, кто ж их всех запомнит. 

Но Идочка сделала так, что вспомнил – и запомнил.

И тут не только сумасшедшие клумбы роз и гладиолусов, которые они на заре складывали под окнами принца, лазая через забор на территорию графского дворца. А-а, вот же, блин, где это было! В Алупке, чуть ли не в самом Воронцовском заповеднике.

Ещё в Москве она подбила своих девочек, и, памятуя опыт лемешисток, они втроём или вчетвером выгребли дома из ящиков столовое серебро (сестра, а особенно её муж потом долго не могли успокоиться) и заказали ювелиру в Столешниковом лавровый венок. И преподнесли пианисту безумное это изделие на концерте, который он давал где-то там, в Ялте или Симферополе… «От благодарных слушателей». 

Ван Клиберн
После триумфа Вана Клиберна ждали везде. На фото - в Доме творчества композиторов в Рузе
Идочка показывала мне карточку очень плохого качества: она с Ваном стоит среди пышной флоры в роскошном парке и держит его под руку. Едва достигая локтя. «For уоu, my dear Ida», и размашистая подпись: «Harvey Lavan Cliburn». Чернила совсем выцвели.

Вот, собственно, и вся любовь.

Клиберн уехал, Козловский после развода с женой стал затворником, Лемешеву бы со своими женщинами разобраться…

Нет, сырихи, словно голуби за зерном, конечно, не прекращали своей беготни по театрам, порой одни фаланги поклонниц устраивали гладиаторские бои с другими, кое-кто переквалифицировался в официальных клакеров, как известная всей Москве гигантская дама-гренадёр по кличке Базиль, которой худруки или отдельные артисты даже платили за организацию бешеных получасовых оваций или, наоборот, за срыв спектакля. Увы, не всё у нас чисто на ниве, так сказать, искусства. 

Но в целом яркие брачные танцы малость потускнели. В пролётки не впрягались, пиджаки не резали, драгметаллы не плавили. 

И вот в 1967 году в Театре Моссовета взорвалась первая на этой сцене бомба. Равная по убойной силе, может быть, только появлению Раневской в «Шторме», всякий раз разрушительному для спектакля, потому что после неё зрители дружно покидали зал.

Замечу, что театральные сенсации бывали разной, что ли, окраски. Бум мог быть связан с политикой (как разрешили?), например, «Доходное место» в Сатире, спектакли Любимова на «Таганке» или «Балалайкин и компания» в «Современнике». Могла быть сенсация великой режиссуры – «Ленком» Эфроса (тогда им. Ленинского комсомола), его же «Бронная», или та же «Таганка», или БДТ Товстоногова. А могло грянуть явление потрясшего всех актёра. В Питере это был Смоктуновский в «Идиоте». В Москве – Геннадий Бортников в спектакле «Глазами клоуна», им же и поставленном. 

А с ним к Идочке пришла её третья и последняя любовь.

Геннадий Бортников
Геннадия Бортникова называли "русским Жераром Филипом". С Ниной Дробышевой в спектакле "Апплодисменты"

Конечно, вернее было бы сказать, что это была долгая и довольно тесная дружба с оттенком нежного обожания (опять же с одной стороны). Гена был одинок, а на поклонниц, которых собиралось у служебного входа в Театр Моссовета порой до полтыщи голов, реагировал вполне равнодушно. Всерьёз его интересовали две вещи: театр и артист Геннадий Бортников. При этом человеком он был милым и искренним, хотя и не без внутреннего излома. И, без сомнения, большим актёром. Идочка ходила на все (!) его спектакли, а он только Ганса Шнира («Глазами клоуна») играл двадцать лет подряд. 

«Русский Жерар Филип» был моложе Иды на пятнадцать лет. Впрочем, это совершенно не имеет значения. Он нашёл в ней внимательного и верного товарища («в беде не бросит, лишнего не спросит»), с которым можно и покапризничать, и поплакаться ему в жилетку, и поговорить о самом интересном: о себе. 

Мне кажется, она стала чуть ли не единственным человеком, допущенным в его частную жизнь. После спектакля Идочка ехала домой, а Геннадий пробивался через «плотный, как хор Пятницкого» барьер поклонниц и догонял её уже во дворе на задах «Сыра». Они шли в её коммуналку, где до глубокой ночи пили чай и болтали. И так едва ли не каждый день. Дома, кроме кошек, его никто не ждал. Среди поклонниц были первые красавицы Москвы, но актёр избегал женщин. 

Она знала, что Гена проецирует на себя реплики Ганса. «Многие считают, что клоун должен иметь вид меланхолика. Но то, что клоун на самом деле меланхолик, люди никогда не догадываются». Или: «Любая похвала последнего рабочего сцены наполняет грудь артиста неимоверным ликованием»… Их дружба была редким, уникальным случаем отношений – когда звезда, обласканная буквально всеми: режиссёрами, зрителями, партнёрами, а в их числе такими титанами, как Фаина Раневская, – нуждается в своей сырихе. 

Вообще, сыриха – это, безусловно, диагноз. Один психиатр не совсем в шутку сказал Лемешеву, что для его поклонниц впору открывать специальное отделение в психиатрической клинике. Он даже объяснил природу массового психоза: якобы особый тембр голоса певца буквально гипнотизирует женщин.

Идочке было под, а потом и за пятьдесят, и теперь она сильно отличалась от себя прежней безумной поклонницы, переплавляющей серебряные ложки на лавровый венок. Отличалась прежде всего достоинством. «Жерар Филип» подпустил её так близко потому, что она не мучила, не терроризировала его истерическим религиозным экстазом, не заваливала, как сотни околотеатральных психопаток, любовными записками, не преследовала. Эта немолодая женщина стала для странного и прекрасного меланхолика-одиночки как бы уютной роднёй. С ней можно было, во-первых, не особо церемониться, прийти в любое время и в любом состоянии, рассчитывая на доброе слово и понимание. Во-вторых же, она его действительно, реально понимала. Понимала по-родственному, тонко и бережно, как понимала и любила театр. 

«Я выстроил внутри себя броню, защитный слой, в который не допустил ни славу, ни безумие, которое творилось вокруг моего имени, – признавался Бортников в интервью. – Я заставлял себя рисовать, писать, сочинять стихи, чтобы защититься от лицедейства – занятия смертного. Мой добрый друг, великая Раневская, годами сидела без работы. Она говорила: «Вот, любовь народа есть, а в аптеку сходить некому». Одиноко было ей в творчестве. Часто повторяла: «Я такая старая, что ещё помню порядочных людей». 

Бортников панически боялся двух вещей: театрального предательства и старости. А тут ещё и комплекс сиротства: Гена вырос без матери, она умерла, когда ему было семь лет. Думаю, у Иды он спасался от всего этого: рядом с ней навсегда оставался молод, она была надёжна и верна и давала ему иллюзию семейного дома.

 Конечно, в ней не было мудрости, воли (в обоих смыслах) и неотразимого юмора Раневской, на которую Бортников, как все молодые артисты, молился. Но в тихой и привычной, многолетней привязанности Иды и к Иде он находил то, в чём, возможно, более всего нуждается баловень ослепительной и непостоянной славы – покой. 

 Мастер, как мы помним, не заслужил «света», он заслужил именно «покой». Светом была великая, гениальная Фаина Георгиевна Раневская, недосягаемая. 

Воплощённая будничность, учительница английского Ида Семёновна Койфман, живущая в коммуналке на задах магазина «Сыр», стала – покоем. 

На гастролях во Франции Бортников подружился с Сержем Лифарём. В отличие от многих людей театра и окрестностей Идочка не только не интересовалась их отношениями, но и гневно пресекала все сплетни.

Вот вам и сыриха.

Начав стареть, то есть когда ему перевалило за шестьдесят, Бортников не мог с этим смириться. Он отказался от возрастных ролей и ушёл из театра. Умер «русский Жерар Филип» в возрасте 67 лет от обширного инфаркта. Перед смертью он, как и настоящий Жерар Филип, записал аудиопьесу «Маленький принц». Идочка Койфман пережила своего принца Гену на три года.


* * *

После этого сырихи меня мало занимали. Краем уха что-то слышала – вроде самый «рейтинговый» актёр у поклонниц – Александр Лазарев (сын). Долетало, что какое-то эстрадное чучело на своей сырихе женилось… Словом, всякая чушь.

А в последние годы, когда многие из нас по ноздри завязли в «Фейсбуке» и вовсю зажили виртуальной жизнью, я заметила одну закономерность.

Сырихи тоже перешли на виртуальный уровень. Образовались, как семьдесят-восемьдесят лет назад, крупные (и довольно хищные) стаи женщин, вполне, кстати, состоявшихся, часто замужних и совсем не старых, которые ставят на фаворита. И как бы берут над ним шефство. Они его пиарят и осыпают восторженными комплиментами, вербуют в свою виртуальную свиту новых и новых «френдесс». А также, чего «никогда не было, и вот опять», целыми бригадами его обслуживают: делают ремонт, покупают ему мебель, сидят с его котами, возят на автомобилях туда-сюда, ходят в магазин, готовят ему обеды… Если же в сети заводится альтернативный фаворит со своим косяком, начинается нешуточная война, или, как это называется в «Фейсбуке», срач. И срач этот покруче, чем война «лемешисток» с «козловитянками». 

Объекты психозов как должное принимают подношения и помощь, вступают с наиболее интеллектуальными активистками в дружеские отношения и немного напоминают мне султанов в гареме с его строгой иерархией жён.

Правда, тут есть один нюанс.

Поскольку сырихи всегда влюблены в своих альфа-самцов, они ревнивы. Четвёртую жену Лемешева, оперную певицу Ирину Масленникову, сырихи чуть не убили прямо на сцене, сбросив на неё с верхнего яруса два мешка медяков. 

То есть ревнует бэк-вокал солиста не друг к другу, так как дело у них общее, а к реальным избранницам своего султана. Ну вот как если бы красноармеец Сухов разогнал свой отряд трудящихся женщин Востока и на их глазах возлёг со своей Катериной Матвеевной, укрывшись одной периной. 

Поэтому сейчас гендерно ограниченные группы поддержки стараются когтить тех мужчин, насчёт которых можно быть спокойными. 

Мне и самой, признаюсь, всегда нравилось дружить с геями. Они интеллектуальны, хорошо воспитаны, на баб не отвлекаются и, что особенно важно, способны понять свою сыриху так же тонко и благодарно, как понимал Надежду Филаретовну Пётр Ильич Чайковский. 

фото: GETTY IMAGES RUSSIA; BRIDGEMAN/FOTODOM; GETTY IMAGES RUSSIA; Николай Хорунжий/МИА "Россия сегодня"; Василий Малышев/МИА "Россия сегодня"; Вера Петрусова/МИА "Россия сегодня"

Похожие публикации

  • "Поздняя любовь"
    Так назвала свой роман с режиссёром Константином Воиновым сама Лидия Смирнова. Их отношения оказались прочными, прошедшими испытание временем и трудностями. Как это получилось?
  • "Мальчик в синем льне"
    Его расстреляли в 53 года. По справке – «23–25 окт. 1937 г.». Биографы гадали – ну не два же дня убивали? Позже узнали – в городе двое суток не было света. Конвейер смерти это не остановило, стреляли при свете фонаря, а вот документы оформляли уже при электричестве. Так и осталось вопросом: подарил ли случай лишний день жизни поэту?
  • Магия. Доступно
    Магия. Доступно
    Полиглот Дмитрий Петров говорит на тридцати языках, читает на пятидесяти. Если обобщать, в его корзине около ста языков, и он продолжает их изучать. Но удивителен он не только этим. Он готов и других обучить иностранным языкам… за неделю. В чём же фокус?
Сергей Безруков

Селективная парфюмерия

lifestyle.png