Радио "Стори FM"
Александр Давыдов: Если ты писатель, пиши

Александр Давыдов: Если ты писатель, пиши

Автор: Диляра Тасбулатова

Александр Давыдов – писатель, переводчик, издатель, к тому же – оригинальный мыслитель, избегающий в своих рассуждениях общих мест, каковыми порой грешат даже «отпетые» интеллектуалы. Точно так же, впрочем, как избегает «беспроигрышных» приемов в своей прозе – безусловно, новаторской.


Детские вопросы

Есть такой принцип интервью задавать как бы «детские вопросы», наивные такие. Что-то вроде в чем миссия писателя? И что такое быть писателем? Учит ли литература добру, отвлекая от зла и пр. Одна талантливая журналистка делала так, давно уже, в девяностые, задавая такие как бы наивные вопросы, зато ответы были полновесными. Понятно, что это большая работа, что она просто прикидывалась дурочкой (потом, по-моему, сама стала писательницей, если я не ошибаюсь). Так вот, что плохого в «детских» вопросах?

dav.JPG
Александр Давыдов

- Ну что ж, давайте, пусть будут «детские». Вообще есть такое мнение, что вопросы, которые задают дети, самые сложные и глубокие, и взрослые потому от них отмахиваются, что не знают ответов. Именно поэтому я все же не решусь ответить на вопрос, в чем миссия писателя и что такое быть писателем. Да и про добро, которому, предположительно, должна учить литература, - тоже.

Ну, всё, провал, с работы выгонят.

- Да нет, не бойтесь. Просто на остальные ваши детские вопросы, будут отчасти и детские ответы.

Ох…

- Ну… Просто с некоторым упрощением труднорешаемых и даже трудновыразимых проблем. Как-то так.

 

Стиль родится сам

Хорошо, спасибо вам. Вот что я хотела спросить: известно, что начинающий писатель всегда находится под влиянием кого-нибудь великого случаи полной оригинальности, как у Платонова, видимо, редки? Так вот, сложно ли найти свой собственный стиль? Или это неконтролируемо, не поддается анализу?

- Не уверен, что полная оригинальность вообще возможна. Самоучка Андрей Платонов был вполне начитан. Но кто из писателей на него повлиял и как повлиял - тема особая, сейчас я не рискну ее развивать.

И всё же?

…На мой глаз в его прозе угадывается влияние «низовой» литературы, вплоть до газетных агиток. Но ведь и Достоевский или Бальзак не чурались влияния современной им «попсы». Что касается лично меня, то начиная писать прозу, я стремился не к изобретению собственного стиля, думать о котором вообще считал недостойным писателя, а к точности выражения того, что считал необходимым выразить.

Разве форма, извините, не есть в том числе и содержание, они же неразделимы?

- Возможно. Потому я и считал, что стиль сам возникнет, притом адекватный содержанию.

 

Если ты писатель, пиши

Он и возник, насколько я понимаю.

…Причем неожиданный для меня самого. Я вообще-то с детства был уверен, что стану писателем. Начал, как и положено, со стихов, но лет в пятнадцать потерял к ним вкус, несмотря на одобрение старших. А взяться за прозу очень долго не решался. До тех пор, пока отец мне не напомнил: «Писатель ведь от слова «писать», а не «читать», «размышлять», «рассказывать». Если ты писатель, так и пиши». «А ведь верно», - подумал я и наконец сел за стол. К тому времени мне уже приближалось к тридцати.

Ваш отец, Давид Самойлов, давал такие простые советы? ИнтересноВлиял ли он на вас? Понимал ли вас  

- По-видимому, самые простые литературные советы и есть самые ценные. Как-то, еще в детстве, он мне, можно сказать, заповедал: «Если будешь писателем, пиши чистую правду. Мне можешь соврать, но не в литературе». Вот этому его совету я и стараюсь следовать…

Он подал мне еще один простейший полезный совет, когда я занялся стихотворным переводом: «Употребляй точную рифму, так краше». С тех пор я в переводах рифмую точно, и действительно - так краше. Отец повлиял на мою личность, видимо, больше, чем кто-либо другой, из чего и выросла моя литература.

Что он ценил большеваши собственные произведения или переводы?

- К моей прозе, в отличие от переводов, к которым он относился с полным одобрением (и даже, когда сам не успевал к сроку, просил перевести что-нибудь за него, публикуя потом под своим именем), - он относился с уважением, но и…

Со страхом?

- Ну, это громко сказано. Но с какой-то, кажется, опаской. Вряд ли она была ему близка.

Сходства у вас точно нет, мне по крайней мере так кажется.

- Действительно, очевидного нет. С его внешне простой, но сокровенной и мудрой поэзией моя проза имеет сходство разве что глубинное. Вообще писатели его поколения из «младших» принимали только тех, кто на них похож, забывая, что творчество ближе к другому творчеству чем самое прилежное эпигонство. Уверен, что и «старших» такое непонимание обедняло.

 

Наше всё

Вернемся к вопросу о влияниях.

- Ну да. Если бы тогда, когда я только еще примеривался к литературе, меня бы спросили, как я хотел бы писать, я назвал бы в качестве образца прозу Пушкина, простую, внятную, точную.

Ну да, тут не поспоришь. А кого еще? В качестве стилистов?

- Стилистов? Я бы назвал писателей вроде как ему не близких, но тоже с полной словесной точностью – Бабеля и Зощенко.

Вы не похожи ни на того, ни на другого.

- Да, начав писать, я обнаружил, что образовавшийся стиль не имеет с ними ничего общего, даже сам принцип письма оказался, можно сказать, противоположным.

Между тем, читая ваши книги, я поразилась лексическому богатству, что нынче редкость. Впрочем, есть и те, кто пишет как бы скупо. Довлатов, например. Зато он точен в эпитетах. Я задам технический вопрос - лексика, то бишь форма, бывает единственно верной для условного «содержания»?

- Расширять лексику я никогда не стремился. Уверен, что писать надо тем языком, на котором говоришь и думаешь, живым, куда вторгается как просторечье, так и научные термины. Эмигранты первой волны гордились чистотой своего русского, себя считали его хранителями. Но это был не живой язык, вода дистиллированная вместо натуральной. Это, конечно, не относится к Бунину и другим писателям, сформировавшимся еще в России. Но вот язык русскоязычных сочинений даже такого таланта, как Набоков, на мой вкус, недостаточен, пресен. Кроме «Приглашения на казнь», где это отчасти условный язык вымышленной страны, хотя понятно, с какими аллюзиями. А язык Довлатова мне нравится, хотя уж куда дальше от моего. Честно говоря, не обращал внимания на его эпитеты, но это естественный язык ленинградского люмпен-интеллигента, каков его герой-рассказчик, да и он сам в большой мере.

 

Сон про ангела

Ваши ранние вещи связаны с эзотерикой - не в гурджиевском или общеупотребительном смысле (это слово уже пугает). Я говорю о визионерстве, других мирах, видимых внутренним взором. «Сон про ангела» напоминает мне Густава Майринка. Испытали ли вы его влияние?

- Не знаю, точное ли тут слово «эзотерика». Увлечен каким-либо эзотерическим учением я никогда не был, но всегда чувствовал невероятную объемность и недостаточную познанность мира. Я читал многих христианских богословов - Библию, разумеется, Упанишады, Махабхарату, Танию, Дао дэ цзин и другие «духовные» книги, которые оказали на меня влияние, в том числе и как на писателя. Что же касается чисто литературных влияний, включая Майринка, я всегда старался от них увернуться, что, разумеется, трудно, поскольку все мы напичканы литературой. По крайней мере, сознательной учебы даже у писателей, которых сам считаю великими, - притом, что я не так щедр на превосходные степени, как нынче принято, - я тщательно избегал. Больше учился у других искусств: живописи, музыки, архитектуры, кинематографа. Близка мне и стилистика классиков психологии. Как известно, Бергсон даже получил Нобелевскую премию по литературе как выдающийся стилист. Однако в русских переводах его стилистика ушла, но у Фрейда, Юнга и не только у них я, кажется, кое-чему научился.

 

Соблазн переклички

Судя по всему, ваша манера письма и познания мира довольно-таки новаторская. Понимают ли вас или читатель идет к упрощению? Да и понимает ли современный читатель хоть что-то, кроме сюжета?

- Степень своего новаторства я, разумеется, оценить не могу. Современную литературу, признаться, мало читаю. Только книги своих друзей и хороших знакомых – ну, почти так, - и то, что обязан, как издатель журнала «Комментарии». И это не из заносчивости или нехватки времени, просто избегая соблазна вступить в невольную перекличку с текущей литературой. Собственно, я уже сказал, что вообще переливание из литературы в литературу считаю непродуктивным, для себя, по крайней мере. Читатель - да, понимает, но это если не в собирательном, а в индивидуальном смысле: откликается в той или иной форме один, другой, третий… Сколько таких понимающих, кто знает? Не уверен, что они образуют какой-либо круг или сообщество. Да я и обращаюсь не к сообществам, а к индивидам. Лично вы вот понимаете?

Мне кажется, да. По крайней мере, ваши сочинения завораживают.

- Так вот, об упрощении: не только в наше трагическое время, но и в прежнее, просто суетливое, большинство читателей, конечно, ожидало и ожидает от литературы развлечения и отвлечения. Читать серьезную книгу - это работа, многие ли к ней готовы? Не уверен, что в наше время прозвучали бы Пруст и Джойс, да и Толстого с Достоевским читают разве что в рамках школьной программы.

 

Роман умер. Да здравствует роман

Значит, роман, вопреки утверждениям самих писателей, не умер? (Прямо как бог). Что вы называете романом иные ведь думают, что это просто толстая рукопись, много знаков. Но, по-видимому, роман все же сложная конструкция, как симфония примерно, где есть внутренняя тема, основная - и «подголоски»? Кроме того, роман, если я не ошибаюсь, должен быть либо новаторским, либо поднимать, извините за выражение, важные вопросы бытия?

- Вопрос, умер роман или нет, уже достаточно давний. Понятно, что речь не о «чтиве» – например, детективных романах, которые, впрочем, могут быть и талантливыми, и не о «женских» романах. А именно о том самом, классическом романе, который - не просто многостраничье, но и «сложная конструкция» со множеством персонажей и сюжетных линий… Ну, и да, где «поднимаются важные вопросы бытия». Когда-то он был самым насущным для серьезного читателя, и, так сказать, наиболее «престижным» литературным жанром. По сути, «форматом гениальности». В довоенные годы ХХ века Нобелевскую премию по литературе из прозаиков получали почти только романисты: Франс, Гамсун, Роллан, Сенкевич, Томас Манн и другие. В годы перестройки с интересом читались эпопеи Рыбакова, Гроссмана, Аксенова, но в основном как историко-политическая публицистика. Теперь они подзабыты. Да и вообще, я уже выразил сомнение, что нынешние читатели, за небольшим исключением, готовы осваивать серьезные, а в этом случае еще и объемные тексты.

Короче говоря, отвечу прямо: по моему мнению, роман в его традиционном виде умер. Новаторский роман? Но тогда это уже будет другой жанр. Однако само наименование «роман» сохранило свой престиж - по крайней мере для самих писателей, и уже хотя бы поэтому многостраничные книги с подзаголовком «роман» будут и впредь создаваться. Вот и я как-то подумал: «Что я за писатель, не сочинивший ни одного романа?» А у меня, надо признаться, короткое литературное дыхание, спринтерское, его хватает максимум на повесть. В результате свой единственный «роман», «Мечта о Французике», я сочинил в три приема, разделив его на три части. Я заключил это слово в кавычки, поскольку назвать «Французика» романом можно только из-за объема, а не конструкции.

 

Кстати, о Бетховене

Я знаю, что вы любите классическую музыку, не раз об этом писали и говорили. Вы уже сказали, что в том числе учились у нее. Как она повлияла на вас - ну, как на писателя?

- Еще в юности, читая Гессе, я пытался понять, в чем же завораживающая сила его мудро наивной прозы. И в конце концов ощутил, что он заложил в свое письмо музыку. И писал не звукописью, которая ушла бы в переводе, а самой организацией текста, его движением. То есть гораздо тоньше, чем в прозаических симфониях Андрея Белого, где это открытый литературный прием. С тех пор я стараюсь и в свои тексты закладывать музыку. Когда я писал свою первую книгу, «Ноль», у меня в ушах постоянно звучало попурри из Бетховена. Теперь, только иногда, тихо, намеком, звучат мелодии того же Бетховена, Моцарта, Баха, Генделя, Шуберта - бывает, что и Шостаковича, которые направляют пишущую руку. Рад, что внимательный читатель замечает «музыкальность» моей прозы.

 

Узок круг…

Ну скажите честно, литература все же потеряла свой статус? Хотя в Америке, даже не в столичных городах, очень много библиотек и они не пустуют.

- Ну да, что есть, то есть. Писатели нынче вовсе не властители дум. Библиотек в Америке действительно много, но вопрос, что там читают? Такое впечатление, что американские писатели, серьезные, имею в виду, будто застенчиво посторонились. И уже давно не претендуют «пасти народы», как когда-то выражался Николай Гумилев. Более того, громогласно и категорично высказывать собственное мнение считается своего рода насилием, от которого, как полагают, едва ли не шаг до фашизма. Такое понимание «учительствующей» литературы ярко выражено в фильме фон Триера «Догвиль». В результате в Америке сложилась своего рода «университетская» литература, где профессора делятся своими литературными сочинениями с узким кругом университетской профессуры, не нуждаясь в более широком читателе. Впрочем, трудно судить об американской культуре с такого отдаления, там наверняка всё сложнее и не так однозначно. Что же до отечественной литературы, то в традиционно «литературоцентричной» России многие писатели по крайней мере сохранили свои амбиции, не считая литературу сугубо частным или корпоративным занятием. Казалось бы, сейчас, когда уже грянула мировая трагедия, стоит ожидать, что люди, запутавшись в хитросплетениях ныне «взлохмаченной» жизни, обратятся за советом и подмогой к серьезной литературе - как в конце шестидесятых, когда многоумны еакадемические философы стали кумирами бунтующей молодежи, по своей популярности не уступавшие поп-звездам. У нас пока этого не происходит.

Но процитирую концовку своего еще не опубликованного текста «Янус-2 или Тумор хумаоид»:

«Произнесенное слово никогда не бывает бесцельно, его-то уже не вымарать из пространства всеобщей памяти. Так я надеюсь». Достойное еще прочтут, заслуживающее остаться останется.

фото: личный архив автора

Похожие публикации

  • Весёлый человек с грустными глазами
    Весёлый человек с грустными глазами
    О том, как поэт Давид Самойлов пересидел соперника в борьбе за сердце красавицы, сблизился со Сталиным и ушёл из дому, как Лев Толстой
  • Ниоткуда с любовью
    Ниоткуда с любовью
    Так называется книга Елены Тришиной о Михаиле Козакове, которая вышла в издательстве АСТ «Редакция Елены Шубиной». Мы публикуем для вас отрывки из книги
  • Давид Самойлов: Юбилейный дневник
    Давид Самойлов: Юбилейный дневник
    Предлагаем вам подборку воспоминаний о великом поэте Давиде Самойлове. Как сказал о нем Бахыт Кенжеев, тоже прекрасный поэт - «Несомненно, это один из поэтов, заслуживших, чтобы его читали много десятилетий спустя, учась бескорыстию, лирической дерзости и умению видеть в дольнем мире осмысленную красоту».
muj.jpg

snova.jpg
seans.jpg

slux.jpg