Радио "Стори FM"
Работа - старики

Работа - старики

Автор: Лариса Максимова

Саша Галицкий знает ответ на вопрос, с которым столкнуться рано или поздно придётся каждому: как научиться общаться c пожилыми родителями и при этом не сойти с ума самому? Дело в том, что он работает в домах престарелых в Израиле – учит стариков резьбе по дереву, проводит с ними по шесть часов ежедневно. И при этом ещё не сошёл с ума…

– Сам удивляюсь. Ведь я тоже долго не мог найти к ним подход. Зачем они стараются обязательно вывести нас из себя? Почему они всё время говорят, спорят и капризничают? Раньше я не понимал стариков, обижался на них и не умел найти с ними правильный тон общения. А теперь могу. Всего-то и понадобилось – пятнадцать лет работы…

Но для начала нужно уточнить: дома престарелых в Израиле – это совершенно не то, что вы подумали. Это благоустроенные городские кварталы, построенные для пожилых людей. В них есть виллы, бассейны, магазины, клиники, культурные центры – и всё это заточено под людей, которым за семьдесят. Этих людей сюда никто не привозит и не сдаёт. Они приезжают сами, заранее купив такое жильё – сами или с помощью детей. И это очень дорого. Не каждый может себе позволить жить в доме престарелых. Но это стоит того. Здесь старики не только могут получить комфорт, лечение и уход, но главное – общение. Пожилые люди не изолированы от своих детей и внуков – напротив, те всё время приходят к ним в гости, для них достаточно места или можно снять комнату в гостинице. Пойти всем вместе в хороший ресторан, в кинотеатр или погулять по парку. Тут ещё важно понимать, что менталитет израильтян таков, что они и не привыкли жить с детьми, у тех и других всегда было отдельное жильё. Так что наш российский подход к дому престарелых как к месту одиночества, каторги и мучений тут не работает. Жить в таком доме для израильтянина – большая человеческая удача.

В твоих собственных отношениях с родителями были трудности?

– Есть такие еврейские мамы чудесные, которые своим детям шагу не дают ступить без контроля. Вот и моя мама всегда знала, что для меня лучше. Например, мама была врачом и видела, как она говорила, «много горя» и хотела, чтобы сын стал художником. Так себе его представляла – в беретке и жилетке с кистью перед мольбертом. А вокруг прекрасные девушки и красивая природа. Она придумала мне жизнь, которая должна была сильно отличаться от реальной. И стала задуманное осуществлять… Так вот, мне было сорок пять лет, когда умерла мама, и сорок семь, когда не стало папы. Последние несколько лет их жизни у нас были тяжёлые отношения. Особенно с мамой. Я помогал им деньгами и звонил, как полагается, но, когда их не стало, всё равно остался с вопросом, на который у меня не было ответа. Почему я, взрослый, умный, образованный человек, искренне любивший своих родителей и желавший им добра, тем не менее не смог обеспечить им счастливой старости, хотя этого очень хотел и вполне мог? Я пригласил их переехать ко мне в Израиль и изо всех сил старался, чтобы было хорошо. Хорошо было. Море, солнце, дешёвые фрукты. Они всем этим восхищались, а потом, повосхищавшись, вернулись домой. Туда, где фрукты дорогие, и медицина плохая, и темнеет рано, и зимы холодные, и меня нет. Почему? Почему нам вообще так трудно общаться с пожилыми родителями? Почему все наши усилия наладить нормальные отношения с пожилыми папой или мамой чаще всего заканчиваются ссорами и взаимным напряжением? Что мы делаем не так? Я долго искал ответ на этот вопрос, пытаясь в том числе разобраться в своей собственной жизни…

В твоей книге «Мама, не горюй! – методическое пособие для взрослых детей» собраны правила, которые ты выработал за пятнадцать лет работы со стариками. В ней написаны вещи, которые, я уверена, помогли бы большей части моих друзей, у которых родители уже, к сожалению, умерли, сделать последние годы жизни стариков, да и собственную жизнь тоже, гораздо лучше, чем то, что было. Скольких ошибок и взаимных страданий можно было бы избежать, попадись им эта книга раньше! Вот прекрасная цитата: «Замечали ли вы когда-нибудь, что ни одни старики не раздражают нас так сильно, как наши собственные? Это потому, что все старики – это просто старики, а наши – постаревшие родители, которых мы помним другими, молодыми и полными сил, и которые ещё совсем недавно исполняли в нашей жизни совсем иную роль. Мы не готовы разрешить им одряхлеть, поглупеть и впасть в детство. Мы хотим ими гордиться… Ежедневно и ежечасно мы всеми силами пытаемся не дать им постареть. И тратим на это безнадёжное дело огромное количество энергии и сил. Глупостей не говорить. Одеваться ярче. Пользоваться интернетом. Не сидеть дома… Основная причина абсолютного большинства наших конфликтов с пожилыми родителями заключается в том, что мы не готовы принять то, что делает с ними время. Время их портит. Мы ссоримся с ними, пытаясь их «починить». Но старость – болезнь необратимая». А с чего всё началось? Почему ты стал заниматься стариками?

– Это случилось спустя год после смерти мамы. Я оставил хорошую, престижную работу и пошёл работать в дом престарелых. Не буду врать, что это её смерть на меня так подействовала, нет, я просто хотел заниматься каким-то своим делом. А занимался я тем, что был начальником в центре компьютерных технологий, арт-директором. Подо мной как раз и выросла вся эта система мультимедиа, сам я там делал всякие проекты графические, мне это не было противно. Но хотелось чего-то своего. И мы с тогдашней женой Яной открыли свою личную школу детского творчества. Стали учить детей рисовать и вообще всяким творческим делам. А потом меня пригласили в дом престарелых. Я прямо обалдел. Ещё стали уговаривать: какая, мол, тебе разница – детей учить или стариков? Я подумал-подумал и решил: в самом деле, какая разница? И стал вести кружок резьбы по дереву для пожилых людей. Потом ещё кружок и ещё. Но мне моя жизнь всё равно продолжала не нравиться, и я хотел серьёзного искусства. Позвонил своему другу Диме Врубелю и сказал: старик, надо меня спасать, жизнь моя скатилась к тому, что я руковожу кружком для стариков. А он говорит: «Ты знаешь, современное искусство – оно вообще такая штука, которая, именно о насущном, о людях, и о том, что ты про этих людей думаешь и как с ними говоришь». И с этого момента я понял, что не кружком руковожу, а занимаюсь серьёзным проектом. Стал по-другому к этому относиться, по-другому заниматься и открыл для себя целый новый мир.

Не могу не процитировать ещё: «Давайте рассмотрим тактико-технические характеристики среднестатистического человека после восьмидесяти. Знаете, как правило, они ужасные. Он х…во слышит, видит, спит, с трудом ходит как вообще, так и в уборную в частности… И как только этот среднестатистический человек после восьмидесяти просыпается в своей кроватке, он сразу же вспоминает всё то, что мы сейчас перечислили. И это настоящая беда… И самый доступный способ забыть про свои несчастья – организовать хороший, полноценный скандал с адреналином, как положено… Ничто так – ни телевизор, ни кормление кота – ничто так не отвлекает от собственных болей и страхов… как интенсивная ссора. Ссора – это отдых, она помогает не думать о смерти и вообще о будущем. Ссора – беспроигрышная интер-активная игра! Ссора – гораздо круче сериала! А тут как раз и мы. Здрасьте! И нам можно покрутить нервы и посмотреть, что из этого произойдёт. Увлекательное занятие!» Так и что же делать, чтобы не ссориться и не ругаться?

– Однажды уборщица в доме престарелых рассказала мне такую историю. Приходит она к старушке убирать квартиру, а та сердится: тут я не вытерла, там не убрала, здесь не почистила… Бедная не знает, что и думать, молча мечется по квартире с тряпкой. А старушка божий одуванчик, хорошо поругавшись, вдруг мерит себя давление и радостно так говорит: «О, норма! Прав был доктор, мне надо немного понервничать».

Что же делать, чтобы всего этого избежать? Я вывел простое правило: чтобы хватало терпения не обижаться и не длить ссору, надо отойти в сторонку и сказать себе под нос – очень тихо! – волшебные слова: старый же ты м…! Ну, или дура. По ситуации. Вы меня понимаете? Ну, а уже после этого волшебного упражнения можно вернуться и продолжить душевное общение с родителями. Отшучивайтесь (это работает лучше всего), переводите разговор на другую тему или просто выходите из комнаты. Но никогда, ни при каких обстоятельствах не показывайте, что вас задело или что вы обижены. Покажете – съедят на месте!

Я не могу сказать, что прямо так легко и сразу научился всё это понимать, да ещё советовать другим. Я вот помню, что сначала пошёл специально в такой музей, где хранятся вещи и приспособления, которые могут обычному человеку показать, что испытывает старик. Тебе, например, надевают какие-то перчатки на руки и тактильность падает, очки, которые практически закрывают боковое зрение, дают вес, который мешает поднимать ноги, какие-то затычки в уши. Понятно, что всё это усложняет твоё физическое состояние. А потом бросают, например, там, не знаю, шекель, евро на землю, и тебе надо поднять. Или набрать номер телефона, или подняться на ступеньку, чтобы достать книгу. И ты начинаешь отчётливо понимать, каких усилий теперь всё это требует. Ты оказываешься «в шкуре» старого человека.

Ну а потом я пошёл к старикам. Сначала у меня был один кружок, теперь я работаю по шесть часов в день в одиннадцати местах. Как это выглядит? Я прихожу. Они тоже приходят, или их привозят на коляске. Я им даю деревяшку и учу вырезать из неё фигуры. Они злятся, что не получается. Они злятся на меня. Друг на друга. Иногда ссорятся – например, по поводу политики. Я сначала сильно заводился. Вот ко мне привезли человека. Уникальная судьба. Ему девяносто семь лет, он пережил Холокост, «хрустальную ночь». Когда-то он жил в доме, где потом обосновался автор нацистского гимнa. Этот дед потерял родителей, сестру. Я ему говорю: вот тут надо вырубить и вот тут. А он не хочет. Почему? Я начинаю злиться. А он мне говорит: «Посмотри мне в глаза, я уже не вижу ничего». Я потом пришёл домой, выключил свет и попытался рисовать в темноте…

Я стараюсь не сердиться на своих скандальных и капризных стариков. Ведь на самом деле резьба эта совсем не для того, чтобы их чему-то научить всерьёз. А просто для души. Пока они вырезают свои предметы – им есть чем заняться, они продолжают жить. Иногда мне кажется, что им это и правда продлевает существование. А для меня это способ добраться до человека, до его существа. За всеми этими разговорами, которые ведём, пока вырезаем, многое проявляется и проясняется. Они становятся уже мне не чужими. Но я очень боюсь по-настоящему привязываться. У меня так было один раз. Старик стал мне другом. А потом я пришёл однажды и увидел, что его больше нет среди других. Я стараюсь не сближаться, но не всегда получается. Они ведь ужасно интересные – всё это поколение, столько пережившее. От них можно массу всего узнать, если только найти подход и помнить, что старики – совсем другие люди, не похожие на нас, с ними можно совсем по-другому общаться.

1_kurs.jpg
Саша Галицкий. 1 курс института

Вот ты, например, видишь, что через несколько фраз начнётся скандал. В этот момент тебе надо иметь какие-то в запасе темы, которые ты подбрасываешь. Мне за атмосферой приходится следить постоянно, потому что старикам должно быть хорошо и комфортно. Иначе зачем всё это? Вот, помню, историю, как двое поругались из-за места, где кто будет сидеть. А на самом деле потому, что я вовремя не углядел их настроя и не предотвратил бурю. И один из них больше не пришёл. Он даже стукнул так по столу, что треснула кожа на руке. А если бы я успел, то всё было бы нормально.

Их невозможно заставить что-либо делать, если они не хотят. А я должен, чтобы они хотели. Это моя работа. У меня начальство – вот эти люди, пока они ко мне приходят. Всё очень просто. А ещё эти старики все поголовно художники. Они художники в той же степени, в коей им являюсь и я. Потому что у нас симбиоз и мы не можем друг без друга. Они не могут без меня, ибо вдруг на старости лет почувствовали удовольствие от рисования, или резьбы по дереву, или пения басом, а я это почти всё умею. А я не могу без них, потому что мне надо заработать денег, чтобы тут же потратить их на еду, питьё, квартиру и на кота Гато. Чем дальше я залезаю в судьбы своих старых начинающих художников, тем чётче прослеживаются параллели. Объединяет нас один общий факт биографии. Мы все не родились здесь. Мы все понаехали. Они понаехали сюда в 30-х, кому повезло, до войны, или уже в конце 40-х, кому повезло меньше. А я понаехал сюда в 90-м. Сейчас эти ребята-пенсионеры – слесари, коммерсанты, строители дорог и бывшие военные (заодно хорошо навоевавшись с врагами) – заработали денег и постарели. И вспомнили, что в раннем детстве в Польше, Румынии, Германии, Австрии, Болгарии, в городах Афинах, Касабланке, Ленинграде и в Москве посещали кружки, на которых любили рисовать, лепить и петь басом. И такая их одолела жажда творчества, что они решили за это даже немножко платить. И тут подвернулся им я.

Вот я, Саша, всегда сердилась на свою бабушку, которая, как мне казалось, лезла в мою жизнь. И вот я читаю у тебя: «Надень шарф, простудишься!», «Не выходи на улицу с мокрой головой», «Зря ты мужа так часто оставляешь одного», «Найди уже нормальную работу», – так выглядит вмешательство в нашу личную жизнь со стороны пожилых людей… Сейчас скажу вам ужасную правду. Они вовсе не хотят вами руководить, и на самом деле они даже не обеспокоены тем, что с вами происходит. Они обеспокоены тем, как то, что с вами может произойти, скажется на них. Они остаются эгоистами… Но раньше, в молодости, они могли «ребёнку помочь», тем или иным способом исправить ситуацию – вмешаться, поставить горчичник, пойти в школу поругаться, отобрать велосипед. Теперь не могут, и это очень страшно. Ключевые слова тут – родительское бессилие. Представьте, что вы видите, что вашему ребёнку плохo, а помочь ему ничем не можете. Представили? Вот… Боль, досада, бессилие и унижение – это то, что испытывают старики каждый раз, когда у нас случается неприятность. И поэтому всеми силами пытаются такие ситуации предотвратить. Стоит об этом помнить, когда вы злитесь на то, что они якобы лезут в вашу личную жизнь». Но подобное бессилие и взрослые дети испытывают. Не все могут обеспечить достойную старость родителям. Да и стереотип семьи изменился. Когда-то российские семьи были огромными и под одной крышей жило не одно поколение. Сегодня всё иначе. Старики остались у разбитого корыта. Обычная картина – мучительное доживание в одной маленькой квартире с детьми и внуками. Всем плохо. В лучшем случае – скучная жизнь в отдельной квартире или доме. Плохая медицина. Маленькая пенсия. Взрослые дети, у которых масса своих проблем и на пожилых родителей не остаётся ни сил, ни времени. Ещё спасибо, если деньгами помогают. И что со всем этим делать – неясно.

– Я уверен, что проблема не в людях, детях этих стариков, а проблема в государстве, проблема в отсутствии организации правильного отношения к пожилым людям. Старики в России очень часто люди, которые уже готовы завтра умереть независимо от возраста. Они доживают начиная с выхода на пенсию, и все их подталкивают к могиле, к краю. Человек вышел на пенсию – жизнь только начинается, сколько ещё всего можно сделать, но всё вокруг убеждает: пожили, и хватит, дайте другим! Всё в государстве заточено под молодых, под трудоспособных. Для стариков нет места. Нет развлечений, нет ничего. Никому в голову не придёт, что они могут влюбляться в семьдесят и жениться в восемьдесят, заниматься йогой, освоить новую профессию. Это звучит как дикость. Они же старые, немощные… Но ведь они становятся больными и немощными только потому, что просто никому не нужны и не интересны. Нет, конечно, наступает предел, после которого человек неизбежно дряхлеет и сам теряет интерес к жизни. Сам уже хочет умереть, наверное. Но до этой черты ещё надо дожить. До неё ещё лет двадцать бывает. А мы убиваем стариков по дороге. Не мы – государство. А оно, наоборот, должно помогать, думать, как это сделать. Дети не могут придумать, дети заняты своей работой и бытом. Они не могут придумать за государство, как обслуживать пенсионеров, не могут организовать их досуг, они не знают, как продлить их жизнь. Должно прийти понимание того, что в семьдесят лет жизнь не кончается и в восемьдесят тоже не кончается. Она кончается у всех по-разному, и она кончается в тот срок, когда Господь Бог выдёргивает стул из-под тебя. Но мы не знаем, когда это произойдёт. Не надо этого ждать, и не надо это звать.

У меня была Мириам, которой исполнилось сто лет, и после уроков она оставалась и спрашивала меня на русском по-еврейски: «Что слышно?» А я делился с ней своей семейной жизнью. Понимал, что могу ей всё рассказать, никуда это не выйдет отсюда. Знаешь, она была умничка такая и прожила сто лет и два месяца. И её дочь сказала мне: «Жалко, что она умерла в четверг, потому что в пятницу могла бы прийти ещё на один твой урок».

фото: личный архив А. Галицкого  

Похожие публикации

  • Миссионер
    Миссионер
    В 80-е наш герой, талантливый программист, на волне "Утечки мозгов" эмигрировал в Америку. Получил всё, за чем приехал. Но спустя полтора десятка лет вернулся в Россию, принял постриг. И стал иеромонахом Макарием. Он один из лучших и известных православных публицистов. Для него вера не нечто отвлечённое, а дело самое что ни на есть жизненное, даже практическое.
  • Альтернативщик
    Альтернативщик
    Доктор Шишонин не только практик, но ещё и теоретик сверхновой медицины. Он плоть от плоти казённого здравоохранения и официальной науки, просто лечит совершенно по-другому…
  • Между небом и землей
    Между небом и землей
    Между рождением и смертью возникает пространство, когда человек вынужден подумать. А когда начинаешь думать, то рефлекторно хочется поделиться чем-нибудь с кем-нибудь кроме самого себя
Сергей Безруков

Селективная парфюмерия

lifestyle.png