Радио "Стори FM"
Михаил Трофименков: ХХ век представляет. Избранные

Михаил Трофименков: ХХ век представляет. Избранные

Герои этой книги — деятели мировой культуры, воплощающие в себе двадцатый век. Те, чьи судьбы стали перекрестьем исторических сюжетов, политических противоречий, идеологических сомнений и духовных поисков века. Наши — Баталов, Бродский, Тихонов, Юрский и многие другие — и зарубежные, среди которых Антониони, Мастроянни, Том Вулф, Хантер Томпсон и десятки других. Представляем вашему вниманию одну из глав книги.

АЛЬФРЕД ХИЧКОК (1899–1980)

Толстяки внушают доверие, пользуются презумпцией доброты. 160 кг живой массы, которые Хичкок набрал к 40 годам, кажется, гарантировали, что от него не стоит ждать никакого подвоха. Такому пекарю «сладких пирогов», как он называл свои фильмы, можно безбоязненно доверить посидеть с детишками. Да, отец саспенса, но те, кого била дрожь на его фильмах, знали наперед, что добро победит, а цена победы быстро забудется. Идеальный семьянин 54 года прожил с Альмой Ревилл, своей единственной женщиной. Был отшельником, по сравнению с которым Сокуров — звезда светской хроники. Нет, конечно, Голливуд обязывал его мелькать на публике, но в частной жизни он не знался почти ни с кем, окруженный навязчивой заботой Альмы о его покое. Труженик, перфекционист, владевший всеми кинопрофессиями — он мог бы экранизировать телефонный справочник, если бы захотел.

В 1950-х французские критики объявили его еще и художником. Раскопали, как им показалось, подсознание его творчества и успокоились. Ну да, католическое воспитание, чувство вины: даже и тем более — чужой вины, вины «черного двойника» ложно обвиненного в преступлении героя, которую тот должен искупить. Дай бог каждому такое совестливое подсознание. Толстяк, одним словом. А то, что называл актеров «скотами» и объяснял выбор актрис тем, что «блондинок приятнее мучить», так это — причуды гения. Вот только причуд у гения был явный перебор.

Тем же французам он скормил легендарную историю.

«Мне было года четыре или пять. Отец отправил меня в полицейский участок с запиской. Комиссар прочитал ее и запер меня в камере, сказав: „Вот что бывает с плохими мальчиками“». Незадолго до смерти Хич заявил, что эта фраза была бы лучшей эпитафией ему.

Вообще-то он, как все великие режиссеры, много врал — что не знает, сколько зарабатывает, что никогда не смотрит кино. Но тут не соврал: он был очень плохим мальчиком. Идеальным злодеем из собственных фильмов, людоедом в колпаке Санта-Клауса. Вечно репетировал безупречное убийство, на которое не решался в жизни. Вспомните, сколько мужей в его фильмах покушаются на жен. Альма, ку-ку! Жаль, мама Хичкока не дожила, не увидела чучело мамочки маньяка в «Психозе».

Юный Альфред исправно посещал процессы жестоких убийц и музей криминалистики, завороженный орудиями пыток. Помните, как в прологе знаменитого телецикла «Альфред Хичкок представляет» (1955) он демонстрирует орудия пыток или лежит, связанный, на железнодорожных путях: «Добрый вечер, дорогие попутчики. Вы, полагаю, убедились, что в некоторых отношениях самолет никогда не заменит поезд».

В старости Хичкок хвастался, что изобрел способ задушить женщину одной рукой, и читал друзьям краткий курс некро­филии. Мог бы и каннибализма. В 1953-м меню званого ужина у него включало «Жанну на углях», «фаршированные трупы в пикантном соусе», «свежеотрезанные дамские пальчики».

Он обожал наручники. На экране — сковал героев в «39 ступенях». В жизни — на пари — приковал на ночь к камере оператора, угостив для бодрости стаканом коньяка со слабительным. Утром все, кроме оператора, очень смеялись. А громче всех, наверное, те, кому Хичкок подкладывал диванные подушки, издававшие непристойные звуки. Присылал в подарок громоздкую мебель, заведомо не проходившую в двери квартирок его сотрудников. Приглашал в ресторан, где их осыпали оскорблениями актеры-студенты, которыми он подменил официантов. Режиссерское чувство юмора Хичкока вошло в легенду. Но за пределами экрана это был юмор переростка, жирдяя, мелкого пакостника.

На съемках, конечно, он не шутил. Но актрисы, попавшие в его сети, могли позавидовать жертвам розыгрышей: многочасовые разборы ролей тет-а-тет доводили до нервных судорог. У Анны Ондры под предлогом пробы звука он допытывался на съемках «Шантажа», хорошо ли она себя вела на неделе, спала ли с мальчиками. Про Ингрид Бергман прилюдно врал, что после съемок «Дурной славы» она отказывалась выходить из его спальни, пока он не овладеет ею. Вере Майлз («Не тот человек»), собиравшейся замуж, ежедневно присылал две дюжины роз и столь дикие письма, что она уничтожала их на месте. За Типпи Хедрен, игравшей в «Птицах» и «Марни», установил круглосуточную слежку. Передавал графологу образцы ее почерка, проверяя, нет ли у нее раздвоения личности. Хедрен была единственной, с кем он сорвался, требуя взаимности: иначе угрожал разорить и ее, и ее семью. А единственной, кто укоротил Хичкока, была Грейс Келли, светски отреагировавшая на скабрезности, лившиеся из его уст: «Я знаю эти слова, я же училась в церковной школе».

Все это напоминает какое-то опосредованное изнасилование. Вроде атаки птиц, во время которой Хедрен едва не лишилась глаза, отделавшись глубокой раной на веке. Вроде сцены в «Исступлении», где женщин душит галстуком им­потент. В свободное от убийств время импотент  торговал овощами, как отец Хичкока. Забавно, не правда ли? При этом Хичкок никогда, никогда не спал с актрисами. Женился девственником, в 27 лет с изумлением узнал о феномене менструаций. Да и отношения с Альмой после рождения дочери быстро переросли в платонические. Его сексом были съемки, где он мог на «законных основаниях» воплощать фантазии тирана-садиста. А то, что эти фантазии, как и безграничное презрение к общественному лицемерию, государству, семье, он был обязан всю жизнь упаковывать в приемлемую для продюсеров и обывателей картинку, делает его фильмы гораздо более взрывоопасными и порочными, чем любые бесцензурные эскапады.

Он очень много, слишком много знал о людях, особенно об их тайной, ночной стороне. Зрителей он оглушал аттракционами: погоней самолета за человеком или поединком на высеченных в камне головах президентов. Но из-под ошеломительной картинки незаметно струился яд всезнания. Откуда взялись такое знание и такая извращенная чувственность у лондонского маменькиного сынка — главная загадка Хичкока.

Когда он не работал, он ел и пил с размахом, превосходящим любое раблезианство: его чревоугодие и пьянство были сродни тяжелой наркомании, хотя кокни-католик — вдвойне маргинал — Хичкок на всю жизнь сохранил детскую любовь к картошке. Не ладя в 1920-х с продюсерами, утешал себя многочасовыми одинокими обедами в ресторанах, откуда отправлялся ЕЩЕ И УЖИНАТЬ С МАМОЙ. Сдвигал часы трапез так, чтобы завтрак, орошаемый крепкими напитками, перерастал в обед. Обед — в чаепитие, чаепитие — в час коктейлей, а коктейли — в ужин, состоявший из дюжины перемен.

В гигантском холодильнике у него дома хранилось мясо, доставлявшееся со всего света. Хичкок говорил, что еда заме­няет ему секс. Трогательно, но не совсем искренне. Кино, еда и алкоголь заменяли ему не столько секс, сколько то, что он мог бы натворить, не будь режиссером. Какое все-таки счастье, что Хичкок всю жизнь неустанно снимал кино, и только кино. И как жаль, что бесследно пропал ролик, снятый еще в 1930-х, где Альфред в подпитии отплясывал на вечеринке в женском платье, парике и гриме. Кажется, ролик потеряли, когда вывозили из кабинета умершего режиссера его вещи.

1.jpg

Хичкок умер, оставив состояние в $20 млн, включавшее 2250 голов скота, 66 ящиков коллекционных вин и 29 картин крупнейших художников ХХ века. Последние его месяцы были мучительны не только и не столько для него, сколько для окружающих. Через посредников он умолял знакомых позвонить ему: унизиться до того, чтобы позвонить самому, он не мог. Требовал от секретарш сексуальных услуг. Глушил стаканами водку и коньяк. И судорожно сжимал руку Ингрид Бергман, рыдая: «Ингрид, я умру». Удивительно, насколько его последние месяцы похожи на последние месяцы Фассбиндера.

Книга готовится к выходу в издательском доме «Городец»

фото: Shutterstock/FOTODOM

Похожие публикации

  • Ярослава Пулинович: Самые лучшие пьесы получаются из твоей собственной боли
    Ярослава Пулинович: Самые лучшие пьесы получаются из твоей собственной боли
    «Хочу как Пулинович» - написал в в сопроводительном письме участник конкурса драматургии «Действующие лица», и эта фраза в тот год стала слоганом конкурса. Ярослава Пулинович считается одним из самых востребованных и интересных авторов, спектакли по ее пьесам ставят не только в России, но и в Америке, Англии, Польше, Эстонии…
  • Эмир Кустурица: Великая иллюзия
    Эмир Кустурица: Великая иллюзия
    Биографы Эмира Кустурицы - «вундеркинда» из Сараево, дважды удостоившегося «Золотой пальмовой ветви», высшей награды Каннского фестиваля, - всегда начинают с одного и того же. То есть – с имени. Действительно, «эмир» по-арабски означает правитель, князь
  • Юрий Богатырёв: Тайный дневник
    Юрий Богатырёв: Тайный дневник
    Юрий Богатырев, которого больше знают как замечательного актера, был еще и прекрасным художником. У него была одна интересная привычка: он вел подробные дневники, записывая в тетрадь всё, что с ним происходило за день: то есть писал почти каждый день.