Радио "Стори FM"
Лев Рубинштейн: Синичка в цилиндре

Лев Рубинштейн: Синичка в цилиндре

Петербург во времена моей юности славился кроме всего прочего товарным количеством разнообразных чудаков…

Но об этом чуть позже. Сначала вот что.

Приходилось ли вам обращать внимание на лица людей, которые в вашем присутствии смотрятся в зеркало? Замечали ли вы, что смотрящиеся в зеркало люди как-то специально перегруппировывают мышцы лица, чтобы в результате получилось нечто такое, что соответствует их представлениям о собственной наружности? И что те лица, которые смотрят сами на себя, чуть-чуть непохожи на те лица, которые смотрят на вас?

Люди, как правило, в кого-то играют. Люди бессознательно стремятся быть кем-то другим. Это проявляется по-разному - в зависимости от степени усложненности личностного устройства. Кому-то достаточно покрасить волосы в "чужой" цвет. Кто-то лицедействует с помощью мимических или речевых средств. Кто-то меняет имя и фамилию. Быть самим собой трудно, а подчас и невыносимо. Дело лишь в степени нелюбви или, по крайней мере, подозрительности по отношению к себе самому. Люди играют роли. Иногда талантливо и убедительно. Иногда топорно до изжоги. Иногда, по словам поэта, буквально «на разрыв аорты».

Эта пагубная страсть к лицедейству иногда бывает свойственна даже государственным и политическим деятелям, причем самого подчас высокого ранга.

И они, бывает, кого-нибудь изображают. Ну, например, кому-то из них представляется необычайно соблазнительной роль «крутого пацана». Это, вообще-то говоря, перенесенная во взрослую жизнь классическая роль приблатненного подростка, играющего во взрослого, настоящего пахана.

И эта роль, надо признать, весьма импонирует довольно значительной части местного народонаселения, выросшей и сформировавшейся в условиях полукриминального быта, мыслящей категориями соответствующей этики и строящей свое социальное поведение в соответствии с неписаным, но хорошо усвоенным этикетом пресловутых «понятий».

Но мы, - хотя и не слишком, но все же отвлеклись.

Итак.

Петербург во времена моей юности - то есть Ленинград - буквально кишел разнообразными чудаками. Слово «фрик» тогда еще вошло в активный словарь русского языка.

Не то чтобы чудаков, то есть фриков, не было в Москве. Еще как были, и я их до сих пор хорошо помню. Но в Питере они были почему-то заметнее, 9,0 +++ выпуклее, ярче, гротескнее и отчаяннее в своих конкретных проявлениях.

Впрочем, возможно, мне только так казалось: ведь Москва была для меня родным домом, где рисунок обоев и развивающие визуальное воображения пятна на них не замечаются, а в Питере я всегда был глазеющим по сторонам гостем. Тем более что в Питере, в отличие от Москвы, и кроме чудаков и городских сумасшедших, есть, в общем-то, на что посмотреть.

Это было в те времена, когда неофициальные питерские поэты, художники и будущие легенды и кумиры отечественной рок-культуры дружно служили в котельных или сторожили детские сады. Я, например, водил знакомство с парочкой неразлучных друзей, один их которых был поэт, а второй – переводчик сразу с нескольких восточных языков.

Оба они служили в бане. Причем один из них днем работал в котельной, где, собственно, и занимался своими переводами, а второй был ночной сторож, в творческих целях использующий ночную тишину – верную спутницу поэтических озарений. Были они, повторяю, сердечными друзьями, но по причине рокового несовпадения своих суточных режимов, виделись довольно редко.

Среди этой артистической и неравно одаренной публики водились и такие, кто не писал, не переводил с редких языков, не рисовал, не пел, не играл на гитаре, не сеял, не жал и не пахал. Это были, что называется, артисты жизни. Искусством было само их повседневное поведение. Повседневное поведение некоторых из них располагалось на границах, а то и просто в пределах той территории, на которую распространялась компетенция психиатрической науки и практики.

Был такой, например, человек по фамилии, кажется, Синицын. Или Синичкин. Во всяком случае, все его называли «Синичкой». Настоящего имени я его никогда не слышал - Синичка и Синичка. Этот Синичка был человек высокого роста и субтильного телосложения. Чем-то он напоминал Хармса. И столь же был эксцентричен и непредсказуем в своем социальном поведении.

Он всегда играл. Играл роли. Разные. Иногда неплохо. Иногда - так себе. Главная «фишка» его состояла в том, что Вороне как-то бог послал, точнее передал в наследство от его отца, художника-костюмера какого-то из питерских театров, роскошное наследство - театральный гардероб.

Вот этот Синичка и игрался, как хотелось и как получалось.

То он расхаживал по улицам родного города в рыцарских доспехах, то в наряде королевского мушкетера, то в парике и камзоле он являлся городу и миру в облике какого-нибудь мольеровского персонажа.

Тогда не было еще таких понятий современного искусства, как «перформанс» или, пуще того, «акционизм». Поэтому его дерзко внедренные в контекст повседневности игры балансировали на грани шутовства и безумия. Надо ли добавлять, что игры эти были не всегда безобидны и безопасны, и реакция на них - не только правоохранительных органов, но и простых граждан, - не всегда была однозначно дружелюбной.

Но при всей своей субтильности и даже некоторой трусоватости в своей лицедейской страсти он был поразительно и совершенно легкомысленно бесстрашен. И продолжал играть. Играть роли. Он в них входил. Входил всем своим существом. Иногда входил настолько, что священный инстинкт самосохранения отказывал ему самым жестоким образом.

Однажды погожим да пригожим весенним утром Синичка вышел из дома в крылатке, атласном, слегка помятом цилиндре и с тростью в руке.

Используя элегантную трость со сверкающим на солнце круглым набалдашником, он стал ловить такси. Такси остановилось. За рулем сидел пожилой таксист с «беломориной» в крепких рабочих зубах. Примечательно, что таксист не выразил ровным счетом никакого удивления по поводу внешнего облика нового пассажира. Все пуще и пуще входя в роль, Синичка с важным видом уселся на заднее сиденье, захлопнул дверь, цилиндр положил рядом с собой, затем, ткнув набалдашником трости в спину водителя, уверенно произнес: «Пшел на Литейный, скотина!»

Удивительно, но и в этом случае шофер не проявил никаких заметных чувств. Ни один, что называется, мускул не дрогнул на лице сурового питерского пролетария. Он лишь коротко кивнул головой и тронулся с места. В артистическом своем самозабвении Синичка возликовал: вот, мол, как я вошел в роль, вот как убедительно я сыграл, вот ведь волшебная сила искусства!

Но ликовал он не слишком долго. Водитель на этот счет имел свое мнение и, соответственно, свои намерения. План его, как писали в старых романах, сложился практически мгновенно. Он чуть-чуть проехал по улице, после чего свернул в первую же попавшуюся подворотню, въехал во двор, остановил машину, вылез из нее, открыл заднюю дверь и одной рукой выгреб наружу не слишком тяжеловесного седока. При этом эффектный, хотя и основательно потертый цилиндр самым обидным образом полетел в лужу, а посредством выпавшей из Синичкиных рук трости водитель навалял чрезмерно вошедшему в роль артисту жизни добротных шоферских … как бы это сказать … ну, допустим, тумаков - было когда-то такое слово. Все эти решительные действия воспитательного характера водитель произвел в абсолютном молчании. Потом сел в машину и уехал, оставив незадачливого Синичку наедине со своей недоигранной ролью, сломанной пополам тростью и безнадежно испорченным цилиндром.

фото: личный архив автора

Похожие публикации

  • Лев Рубинштейн: Победа на пальцах
    Лев Рубинштейн: Победа на пальцах
    Начну с того, что недавно я, как уже довольно многие из нас, прошел вакцинацию от ковида. И я не стал бы делиться здесь информацией сугубо частного, чтобы не сказать интимного характера (кому это особенно интересно?), если бы не название вакцины – «Спутник V»
  • Лев Рубинштейн: Свое и чужое
    Лев Рубинштейн: Свое и чужое
    Как и у каждого в пору детства, у меня были свои фобии. Некоторые остались навсегда. Я, например, боюсь высоты, и самые мои страшные сны связаны именно с этим. То я неуклонно скольжу вниз по заледеневшей покатой крыше высотного дома, то кто-то сзади подталкивает меня к краю обрыва. Некоторые из детских страхов и ужасов постепенно ушли, а вот воспоминания о них сохраняются в довольно-таки свежем виде
  • Лев Рубинштейн: Против лома
    Лев Рубинштейн: Против лома
    Есть такое понятие, как «память жанра». Это когда о каком-нибудь явлении, о каком-нибудь событии, о чьем-нибудь поступке или высказывании мы говорим: «Ну, прямо комедия положений», или «Это же просто анекдот», или: «Совершенно мелодраматическая история», или: «Как в сказке», или: «Так бывает только в детективных сюжетах», или: «Хоть роман пиши». Ну, и так далее
muj.jpg

snova.jpg
seans.jpg

slux.jpg