Радио "Стори FM"
Лев Рубинштейн: Не сдали

Лев Рубинштейн: Не сдали

Жизнь наша состоит из того, что мы все в разном возрасте и в разных жизненных обстоятельствах что-нибудь сдаем. Сдаем экзамены и зачеты. Сдаем документы на получение визы. Сдаем время от времени собственные позиции. Сдавали когда-то кипы макулатуры ради талончика на приобретение книги «Королева Марго» или книги «Женщина в белом».

Есть также и другие, не менее важные и судьбоносные значения у этого глагола. Но об этом позже, позже.

Начать же следует с того, что в наши болезненные и, прямо скажем, смертельно опасные времена культурный организм сам собою начинает вырабатывать антитела, обычно принимаемые вид самопроизвольно включающейся персональной или коллективной памяти, где, как это почти всегда и бывает, реальность причудливо, хотя и легко переплетается с откровенной выдумкой.

«Здесь когда-то было то, а здесь это!» - меланхолично говорю я сам себе, идя по московской улице. «Или нет!» - возражаю я. И тоже сам себе. «Это, говорю я, - было как раз там, а здесь было вот это». «А здесь, - говорю я (сам себе, разумеется), - жила Люба, однокурсница». «Да нет же! - раздраженно отвечаю я (опять же понятно кому). – Как раз напротив она жила, в этом вот дворе. Ты что, забыл? Там еще скамейка была, у подъезда. Только теперь в этот двор просто так не войдешь. Ворота на замке. Кто, интересно, живет теперь в этой квартире? Небось, идиоты какие-нибудь!» Разумеется! А кто же еще!

Лишь совсем недавно я заметил вдруг, что из привычного визуального фона моего многолетнего московского существования исчезло то, мимо чего я часто проходил многие и многие годы, не думая особенно об этом, не придавая этому никакого специального значения. Было и было. Мало ли что еще было!

Помнит ли, дорогие мои москвичи, кто-нибудь и вас, из тех, кто постарше, маленькую мастерскую у Никитских ворот, в начале, если не ошибаюсь, Никитского бульвара, которая называлась «Ремонт пишущих машин»?

«Машин»! Именно «машин», а не «машинок», как они вообще-то именовались в речевом обиходе.

Исчезла эта мастерская так же незаметно, как исчезли и сами машинки, ставшие теперь в лучшем случае объектами музеефикации, так же, как патефоны, примусы или телеграфные бланки с набранными на клейких ленточках текстами с их специфическим беспредложным синтаксисом: «прибываю вторник 17.36 курский вокзал поезд 6 вагон 11 двумя чемоданами фруктами встречайте машиной».

Несмотря на то, что я вырос под стрекот пишущих машинок, в летнюю пору раздававшийся из распахнутых окон госучреждений, а в зимнюю – из-за дерматиновых дверей строгих кабинетов, само слово «машинка» именно в этом значении проникало в детские уши не часто.

Точно помню, что в моем раннем детстве у слова «машинка» - именно «машинка», а не «машина» - были всего несколько значений, из которых ярко выделялись два.

И ни одно из этих значений не имело отношения к той самой машинке, что «брала четыре копии».

Первое значение – более или менее ничего себе. Потому что мама иногда давала мне покрутить ручку своей швейной, с дореволюционным стажем, не убиваемой машинки Singer. На этой машинке были, кстати, сшиты сатиновые черные шаровары с задним карманом для носового платка и костюм волка для новогоднего школьного спектакля «Теремок».

Другое же значение этого слова было совсем малоприятным и даже, в общем-то, страшноватым. Это была «машинка», которой стригли в парикмахерской. Стригли «под машинку». Тогда машинки были еще не электрическими, а механическими, они довольно-таки чувствительно щипались.

Дядя Миша, парикмахер в Мытищинской бане, привычно шутил: «Как стричься будем? Сзади под ноль? А спереди, как сзади?»

После безжалостного стрекотания этих пыточных инструментов, мы выходили из парикмахерской жалкими и общипанными, нервозно подергивая шеями из-за раздражающего покалывания под воротником.

Недавно я спросил своего приятеля-сверстника, помнит ли он этот «Ремонт пишущих машин» у Никитских. «Еще бы! - ответил он. – А вот здесь, чуть левее, стоял дом, где был винный магазин, а еще чуть левее – принимали посуду».

Посуду! Ох, есть, что вспомнить! Ох есть, что!

Как забыть, например, тот заветный подвальчик в Старосадском переулке, где по-царски восседал всемогущий Ашот, который только один и знал, один и решал, что подлежит приему, а что нет. Но он был хороший, этот Ашот, не вредный, а в каком-то смысле и вполне полезный. Например, он иногда впускал в свой подвал людей с мороза, мечтавших распить приобретенное только что в тепле и уюте. Уют там и правда имелся, уют представлял собой перевернутый ящик для бутылок, а также один на всех видавший виды граненый стакан.

Знаком особого расположения по отношению к постоянным гостям был соленый, раскляканный, пустой внутри зеленый помидор на закуску. От него откусывали по очереди, а наделенные неуместной в данном контексте брезгливостью обходились вовсе без закуски.

Впрочем, несомненная широта Ашотовой души не была все же проявлением уж такого прямо абстрактного гуманизма. Скромным, но вещественным гонораром за такое его гостеприимство служила пустая бутылка. Ерунда? Ну, как сказать - сколько их набиралось за день!

Как забыть счастливо вычитанный, но подчас и убийственный в том или ином конкретном контексте четырехстопный ямб вывески «Приемный пункт стеклопосуды». «Вотще тебя я посетил», - рефлекторно завершил я однажды спонтанно родившийся экспромт, элегическое двустишье, обреченно поцеловав огромный амбарный замок на двери.

Любая неудача в этом сулящем неземные радости предприятии казалась роковой. Таковой она, впрочем, и была.

В Питере жил чудесный поэт и художник, которого звали Владлен Гаврильчик. Вспоминаю одну из его живописных работ.

Комната, стол. За столом сидит компания корявых каких-то хмырей, с гаснущей надеждой глядящих в сторону входных дверей. В дверях же с удрученным и даже, можно сказать, трагическим видом стоят двое примерно таких же, каждый из которых в обеих руках держит по авоське, беспорядочно набитой пустыми бутылками.

Картина называлась «Не сдали».

И в нем, в этом трагическом полотне, в этой короткой и резкой, как револьверный выстрел, словесной формуле сфокусировались все накопленные многовековым человеческим опытом представления о тщете земного существования, все воспоминания о мелких и крупных неудачах, об обманутых ожиданиях, о крушениях радужных надежд, об изменах и поражениях, о многом другом…

Похожие публикации

  • Лев Рубинштейн: «Сие стремленье»
    Лев Рубинштейн: «Сие стремленье»
    Пришло, видимо, время, хотя бы слегка очистить свою беспокойную совесть, перегруженную за многие годы всякой мелкой и крупной фигней
  • Лев Рубинштейн: Что-то среднее
    Лев Рубинштейн: Что-то среднее
    Ища в Википедии уже не помню что, а помню только что это «что-то» начиналось с приставки «без», я наткнулся на словарную статью «Безличные предложения»
  • Лев Рубинштейн: Необычайные приключения дресс-кода
    Лев Рубинштейн: Необычайные приключения дресс-кода
    Это явление существовало более или менее всегда. И в разные времена обозначало нечто вроде пропуска в ту или иную социальную, культурную, сословную, классовую, возрастную, - и так далее – среду.
muj.jpg

snova.jpg
seans.jpg

slux.jpg