Радио "Стори FM"
Лев Рубинштейн: Кружка

Лев Рубинштейн: Кружка

Вы, конечно, замечали, что из нашей памяти всегда норовят ускользнуть различные летучие детали, кажущиеся такими незначительными, особенно на фоне грозных эпических событий. Но они-то и драгоценны по-настоящему. Потому что они – не из кино, не из книжек. Они, как узоры на подушечках пальцев, у каждого свои, они драгоценны своей уникальностью и неповторимостью. А именно в уникальном и даже в интимном надежнее всего скрывается и внезапно во всей своей красе проявляется всеобщее.

Однажды в городе Калининграде, куда я был приглашен в качестве участника поэтического фестиваля, меня сводили в маленький частный музей. Экспонатами музея были вещи и вещички, в буквальном смысле вырытые из-под земли местными энтузиастами-копателями.

Сотрудники этого удивительного музея рассказали, что таких вещей и вещичек до сих пор закопано великое количество во дворах, на городских пустырях, в подвалах домов. Их закапывали в землю жители Кенигсберга, ставшего впоследствии Калининградом, то есть немцы, которым после взятия города Красной армией было предписано покинуть город в течение нескольких суток. Уезжать можно было только с одним чемоданом на одного человека. Вот они и закапывали в землю все то, что не могли взять с собой. Надеялись когда-нибудь вернуться.

Впоследствии копатели обнаруживали чайные и столовые сервизы, ковры, кухонную утварь, книги, детские велосипеды, лыжи, коньки, теннисные ракетки, кукольную посуду…

Вот из таких именно находок и состояла экспозиция этого маленького трогательного музея. Помню, что меня по необъяснимой причине особенно умилила довоенная стиральная доска. Почему – не знаю. Помню только что я чуть не расплакался, когда ее увидел.

Когда-то я задумался о книге, составленной из отдельных историй - историй вещей и вещичек, с которыми в разные годы, пусть даже по касательной, меня сводила судьба.

А еще раньше, то есть в отрочестве, я намеревался и даже предпринимал некоторые, не очень, впрочем, настойчивые попытки написать рассказ с типическим по тем временам гайдарообразным названием «Кружка».

Дело в том, что в течение очень долгих лет в нашем доме на кухне, на самом видном месте, на крючке рядом с умывальником висела именно что кружка. Большая.

Менялось все – посуда, мебель, возраст, соседи, приятели, школьные предметы, молочные зубы сменялись на коренные, умерла бабушка, брата прооперировали с аппендицитом, умер Сталин, брат стал студентом, а я школьником, отец перестал быть военным, а стал гражданским, он бросил курить, а до этого курил очень много, я переходил из класса в класс и прочитал кучу книг. А кружка висела.

Я попробую описать ее – облупленная в разных местах эмаль темно-синего цвета с когда-то белыми разводами. Ручка? Скорее черная. Ну, или темно-серая. Красивая была кружка, значительная, мне она нравилась. То есть что значит «нравилась»! Она была практически родственницей, членом семьи.

Настолько она была привычной, эта кружка, что я даже не задавался вопросом о ее происхождении. При мне-то она была всегда, а стало быть и вообще была всегда, всегда висела на этом крючке, то есть на гнутом гвозде.

Однажды, когда я уже был подростком, мама спросила: «Ты, знаешь, кстати, историю этой кружки?» Я сказал, что нет, не знаю. И она рассказала.

Перед самой войной она вместе с моим отцом и трехлетним старшим братом жила в маленьком литовском городке совсем близко от немецкой границы.

В ту самую ночь с 21-го на 22 июня, когда она проснулась от разрывов бомб и снарядов и сразу же поняла в чем дело, она сразу же приготовилась к гибели, но тут за ней на грузовике заехал сослуживец отца, находившегося в тот момент в командировке в Риге, и сказал: «Бери Мишку и садись в машину! Быстро! Вещей не бери, на это совсем нет времени, да и места нет».

Она схватила сына в одеяле, какие-то часики со стола, какие-то деньги и пальто.

В машине уже сидело человек десять офицерских жен. Когда мама уже залезла в кузов, на пороге дома появилась квартирная хозяйка, литовка, с кружкой в руках.

«Возьми хотя бы это», - сказала она и прямо в кузов забросила эту кружку. Кружка была не пустой, в ней лежал большой кусок сливочного масла. Понятно, что хозяйка впопыхах схватила и всунула маме то, что первым подвернулось ей под руку.

Маслу нашлось применение еще в машине. А с этой кружкой мама пропутешествовала все военные и послевоенные годы с их теплушками, эвакуациями, возвращением в Москву, с перемещениями и капитальными ремонтами. Ну, а потом, по крайней мере с тех пор, как существует моя непрерывная память, кружка заняла свое почетное место на кухонном крючке.

Но она висела не просто так, она была мерой если не всех вещей, то некоторых - точно. Ее объем был точь-в-точь равен одному литру, и в процессе стряпни этот литр определялся непосредственно с ее помощью. Другим сосудам эту роль не доверяли. Она, эта кружка, была непререкаемым авторитетом в подобных вопросах.

А для меня она всегда служила символом и гарантом какой-никакой жизненной устойчивости и стабильности, хотя я, конечно, в те годы формулировать свои ощущения таким образом еще не умел.

А в темпераментном Пушкинском восклицании «выпьем с горя, где же кружка» мое воображение неизменно видело именно ее, нашу висящую на крючке литровую кружку с облупленной эмалью.

Ну, а потом она незаметно исчезла куда-то. То ли она окончательно прохудилась и была выброшена, то ли незаметно пропала при одном из очередных переездов с квартиры на квартиру.

Похожие публикации

  • Лев Рубинштейн: Рассуждения с перчаткой
    Лев Рубинштейн: Рассуждения с перчаткой
    Во-первых, я человек вообще законопослушный. Во-вторых, я верю понимающим в таких делах людям, что ношение маски в тех обстоятельствах, в какие мы все попали пару лет тому назад, действительно существенно препятствует нашему непроизвольному плеванию в других людей и, соответственно, проникновению чужих брызг в наши дыхательные органы. В-третьих, я уже попросту привык, входя в какие-то общественные помещения, напяливать на себя этот лоскуток материи на двух резиночках
  • Лев Рубинштейн: Позвольте не поверить
    Лев Рубинштейн: Позвольте не поверить
    Это странное и как бы легкомысленное празднество, хорошо всем нам знакомое с самого детства, в советском космосе играло всегда какую-то особую социально-культурную роль
  • Лев Рубинштейн: Признание в любви
    Лев Рубинштейн: Признание в любви
    Едва ли я один заметил, что дни поздней осени, как и то, что идет следом, то есть то самое, что даже не хочется называть по имени, чтобы не торопить неизбежное, приходят всегда неожиданно, приходят всегда навсегда, приходят, чтобы не уходить уже никогда
muj.jpg

snova.jpg
seans.jpg

slux.jpg