Радио "Стори FM"
Лев Рубинштейн: Если бы не мигрень

Лев Рубинштейн: Если бы не мигрень

С самого детства слово «ресторан» затейливо мерцало в моем сознании. Оно звучало торжественно, оно пахло свеженачищенной обувью и духами «Красная Москва». Но в этом слове различался также и некий оттенок комизма, заимствованный, конечно, из советских кинокомедий, где фигурировали смешные и часто неуклюжие официанты с салфетками, перекинутыми через руку, с проборами и усиками. Они там все путали и роняли на пол. И, самое главное, обслуживали посетителей мучительно долго. Но этот комизм существовал как-то сам по себе, ничуть не колебля мою заветную мечту – побывать в ресторане. Крахмальная скатерть, хрустальная солонка, высокий потолок, яркая люстра, принарядившиеся посетители, строгие, но справедливые официанты, оркестр, швейцар с генеральскими лампасами…

Само это слово до сих пор отзывается в каких-то заповедных закоулках души чем-то отчасти волшебным, отчасти тревожным, отчасти греховным и слегка даже запретным и всегда чем-то бесконечно манящим.

С точки зрения истинности или хотя бы внутренней правоты моего социально-культурного опыта, оно и правильно. Так и должно быть. Не должен Ресторан быть доступен всем и каждому. Это девальвация вечных ценностей, заложенных еще в советском детстве, это девальвация Великой Мечты.

С наступлением новейших времен, когда я стал вдруг бывать в других царствах-государствах, и чуть позже, когда на просторах нашей родины стал худо-бедно из говна и палок складываться рынок, я начал испытывать сложнейшую гамму чувств, где в противоестественной связи сосуществовали восторг от неожиданной доступности входа в это сакральное пространство и легкое разочарование от того же самого.

«Ресторан» долго сливался в моем сознании с «театром». И не только своими люстрами и нарядными платьями. При всей их заманчивости и от того и от другого исходило неявное, но от этого еще более острое ощущение горькой разочарованности, какая всегда возникает от несоотвтетствия мечты и ее воплощения.

Однажды отец сказал: «На воскресенье я купил три билета в театр такой-то на дневной спектакль такой-то. А после спектакля…» Тут он сделал паузу и выразительно округлил глаза. «А после спектакля мы все трое идем обедать в ресторан».

Надо ли рассказывать о том, какое из моих ожиданий было слаще – ожидание театра или ожидание ресторана.

В театре-то я бывал часто, нас туда водили с классом. Да и не слишком лучезарно складывались мои отношения с театром. Однажды, например, со мной случилась смеховая истерика, и меня с позором вывели из зала.

Было это так. Мы с другом Смирновым сидели чуть ли не на первом ряду, а на сцене играли спектакль «Овод». Ну, вроде бы, не слишком, согласитесь, смешной сюжет. Но мы со Смирновым как-то умели находить смешное во всем в чем угодно.

И в самый неподходящий момент, то есть в момент казни главного героя, мой дружок наклоняется к моему уху и шепчет: «Посмотри, как они плюются». Я всмотрелся. И точно: в ярком свете прожектора было хорошо заметно, как во все стороны разлетаются брызги из уст героев, произносивших патетические речи.

Тут-то со мной это и случилось. После этого я довольно долго относился к театру с некоторой настороженностью.

Но театр с перспективой ресторанного продолжения – это, согласитесь, другое дело, тут можно и потерпеть. И не обязательно там устраивать позорный гогот на весь зал. Да и постарше я уже был. Примерно на год, но все же.

В общем, наступило то самое воскресенье. И пошли мы с мамой и с папой в тот самый театр, - не спрашивайте, в какой и на какой спектакль. Не помню, да и какая разница.

Весь спектакль я думал только о ресторане и больше ни о чем.

На сцене, мешая моим мечтаниям, сильно шумели и орали, да так, что у меня началась головная боль. Ну, и перевозбудился я к тому же. Что и понятно – рестораны все-таки на дороге не валяются!

Вышел я из театра с сильнейшей головной болью и отчетливой тошнотой, а когда мы пришли-таки в ресторан с лепными потолками и сияющей люстрой и уселись за стол, я с ужасом понял, что сама мысль о еде невыносима для меня.

Когда я вспоминаю об этом, мне кажется, что ни до, ни после этого столь сильного приступа мигрени у меня не было, и что именно этот эпизод прочно и надолго связал в единый, мучительный и противоречивый, узел «театр» и «ресторан».

В годы юности в ресторан, конечно, хотелось. Особенно с барышней. Но все время либо не было денег, либо туда нельзя было попасть, не выстояв огромную очередь снаружи. Либо, что было чаще всего, и то, и другое.

Были, конечно, кафе. Впрочем, попасть туда было не особо легче чем в тот же ресторан. Ну, вроде как и теперь.

Но «кафе» с их эфемерным налетом легкой богемности и студенческого демократизма казались вполне достойной альтернативой буржуазному ресторану, попасть в который, повторяю, все равно хотелось.

Миф о «кафе» формировался с подросткового возраста, после знакомства с романами Хэмингуэя и Ремарка. Просиживать часы в кафе с чашкой остывшего кофе и увлеченно писать что-нибудь гениальное в блокноте, а то и на салфетке – это было настоящей, заветной мечтой. А уж если в этом самом кафе знакомый бармен приветливо кивнет тебе и спросит «Как всегда?» А уже если из-за соседнего столика кто-то радостно воскликнет: «Ой! Посмотрите, кто пришел? Давай к нам!», то и мечтать уже больше не о чем.

Забегая сильно вперед, скажу, что эти мечты более или менее сбылись. Могли бы, конечно, сбыться и пораньше, но уж когда смогли, тогда и сбылись.

Но в годы моей студенческой юности на неотвязном фоне мечтаний о «хемингуэевском» кафе преобладали все же совсем другие кафе, те, где водились сосиски в целлофановой броне, выпиленные из твердой фанеры коржики и бледно-сиреневое какао в липком граненом стакане.

Но речь ведь не об этом. Речь о ресторане, точнее о вечнозеленом мифе «Ресторана» как о месте саскральном, труднодоступном, вожделенном. И что до того, что когда-то ключом в этот заветный мир было личное знкомство с официантом или элементарная свернутая втрое трешка, ловко всунутая в руку неулыбчивого швейцара, а совсем недавно вдруг оказались необхоимыми неопровержимые доказательства привитости от тотальной заразы. Ресторан это ведь все равно Ресторан, это все равно храм на холме, манящий и доступный только для избранных баловней судьбы. И если бы не мигрень…

Похожие публикации

  • Лев Рубинштейн: Кружка
    Лев Рубинштейн: Кружка
    Вы, конечно, замечали, что из нашей памяти всегда норовят ускользнуть различные летучие детали, кажущиеся такими незначительными, особенно на фоне грозных эпических событий
  • Лев Рубинштейн: Мой диктант
    Лев Рубинштейн: Мой диктант
    В последнее время под влиянием всем известных событий и обстоятельств в информационном и дискуссионном пространстве необычайно участились употребления таких слов, как «диктатура», «диктатор»
  • Лев Рубинштейн: Крик петуха
    Лев Рубинштейн: Крик петуха
    Крик петуха, гудок родного завода, звуки гимна в шесть часов утра из никогда не выключаемой радиоточки, «Пионерская зорька» из того же места, безжалостный будильник, духоподъемный скрежет гастарбайтерской лопаты за темным окном, ласковый шепот «вставай, сынок»...
bestoloch.jpg

xibl.jpg
seans.jpg
muj.jpg