Радио "Стори FM"
Григорий Симанович: Клеточник , или Охота на еврея  (Глава 7)

Григорий Симанович: Клеточник , или Охота на еврея (Глава 7)

УЖАС ФИМЫ ФОГЕЛЯ

С утра 24 апреля Ефим Романович впихнул в себя Юлькину яичницу с помидорами и пару ложек творога с кофе, после чего сел в любимое кресло у рабочего стола и вошел в ступор. Жена пыталась затеять очередное обсуждение ситуации, но выпал тот редкий случай, когда Юлькино участие раздражало. Он сухо извинился, и Юлия Павловна вышла, слегка обиженная и огорченная.

Он замкнулся, неподвижно уставившись в одну точку, словно больной кататонией. Накануне вечером прочел в Интернете про Буренина и Ладушкина. И сразу велел Юльке запереть дверь на второй замок и выключить телефон.

Если два минувших дня он истязал себя вопросом, как дальше жить, то теперь формулировал иначе: как выжить? Точнее, как спастись? А следом подкатывали другие, более конкретные: куда бежать, где спрятаться, что будет с женой, не дотянутся ли до сына Сашки, вот уже пять лет живущего и работающего в Праге, где у него маленький пивной ресторанчик.  

Мысли переплетались, затейливо скручивались, хаотически сменяли друг друга. Не мог сочинить до конца ни одного сколько-нибудь стройного плана действий. Не понимал, почему до сих пор жив, за что расправились с теми людьми и, главное, кому понадобилась его, именно его скромная персона.

Усилием воли Фима попытался выйти из ступора. Кажется, удалось. Заставил себя сконцентрироваться.

Он не виноват. Ни в чем не виноват. Кто подставил? Кто угодно, только не всемогущий Мудрик, не его структуры. Они не стали бы огород городить, проворачивать столь сложную комбинацию, убивать лояльных журналистов. В конце концов, мало ли тех, кто реально еще что-то вякает про авторитарный режим! Или так: находят ученого, яйцеголового «ботаника», подбрасывают стопку листовок с подходящими «долой!» и «да здравствует!», берут за яйца и раздувают заговор. Чего проще, надежнее… Нет, с ним работают не его спецслужбы.

Исходим из этого. Тогда остается одно: его подставили под Мудрика. Пользуясь кроссвордами в исполнении малоизвестного составителя Фогеля, затеяли какую-то крайне хитроумную и рискованную игру против председателя ФКП. Доказать это нужно только одному человеку – самому Мудрику. И тогда есть шанс, что именно оттуда и придет спасение. Защитят они. Ведь получается, я жертва их врагов, то есть, по логике борьбы, как бы их человек.

Попасть к нему на прием, прорваться – исключено. Докричаться? Как? «Через общих знакомых», - Фима улыбнулся, от самоиронии ему обычно становилось легче.

Минуточку, но ведь есть пресса. Есть еще несколько более или менее независимых изданий. Есть Интернет. Так, теперь вопрос: что я могу ему прокричать, доказать? Аргументы – пожалуйста! Но где факты? Необходимо алиби. Или хотя бы его подобие. Нет, пресса не подходит.

Склонность Фимы к самоиронии, свойственной, впрочем, многим людям его национальности, воспроизвела в памяти кадры знаменитого фильма «Семнадцать мгновений весны», когда Штирлиц в каземате у Мюллера пытался придумать версию появления своих отпечатков пальцев на чемодане радистки Кэт. Заодно вспомнился известный анекдот, когда на вопрос Мюллера: «Штирлиц, говорят, вы еврей?» - герой Вячеслава Тихонова с ужасом и гневом отвергает подозрение: «Это клевета, группенфюрер, я чистокровный русский».

Фогель вновь позволил себе улыбнуться, но быстро посерьезнел. Как спасительный сигнал доселе молчавшей рации, пришло имя…

Стоп! Юра Проничкин. Если он исследовал и нашел следы взлома, пусть едва заметные, он может свидетельствовать, может оформить в письменном виде результат своей экспертизы. Специалистам Мудрика не составит труда разобраться в тексте: язык у них общий, «китайский». Потом смогут перепроверить, удостовериться. Я передам жесткий диск, все передам.

Фогель включил телефон, набрал Проничкина. Никто не ответил. Ах, да, рабочий день! Есть служебный.

Юру подозвали быстро.

- Ты можешь изложить на бумаге, что ты там у меня обнаружил? – деловито спросил Фогель.

Пауза. Проничкин явно в замешательстве.

- Знаете, Ефим Романович, как-то мне соваться в это дело не охота, вы меня поймите.

- Никто тебя не просит соваться. Сделаешь для меня, анонимно. Никому ни слова. Я тебе заплачу хорошо. Давай, Юрочка, соглашайся, выручай, дорогой. Надо сегодня же.

- Во-первых, сегодня не смогу. Только завтра к вечеру. И к вам не пойду. Стремно. Да и некогда. Тащите жесткий диск. Ах, ну, да, извлечь не сможете. Тащите весь процессор. Часам к семи.

Проничкин продиктовал точный адрес.

«Близко. Но выходить из дома… А что делать? Все равно , рано или поздно… Не Юльку же посылать. Нельзя впадать в паранойю, нельзя. Надо действовать, и все образуется. Я ни в чем не виноват, я тихий человек. Незаметно оформим документы и уедем… в Израиль или к Сашке в Прагу. Или спрячемся в каком-нибудь Урюпинске, затаимся, как делали при Сталине, когда спасались от репрессий. Немного денег есть, что-то продадим, проживем. Сколько там осталось, в конце концов? Только Юльку бедную жалко.

При этом вспомнились последние две строки знаменитого 66-го шекспировского сонета в переводе Пастернака: « Измучась всем, не стал бы жить и дня, Да другу трудно будет без меня». Фима сдержал слезы, честно отметив про себя, что источает слезы жалости скорее к самому себе, чем к любимой спутнице жизни. Какая все-таки шкурная сволочь человек! Хотя, если вдуматься, почти над всеми властен биологический закон, в просторечии именуемый эгоизмом, и даже смерть любимого издревле исторгает вопль «на кого ты МЕНЯ покинул», отчаянный крик жалости не к покойнику, а к себе.

Он успокоился, позвал Юльку, все рассказал. План показался ей разумным. Точнее, часть плана. Как передать экспертизу по адресу, оба понятия не имели, но это потом….

На следующий день в начале седьмого Фогель повыдергивал из процессора соединительные провода, засунул ценный металлический ящик в полосатую синтетическую сумку, приобретенную за гроши в одной из давних семейных поездок на отдых в Турцию, надел мышиного цвета старенький утепленный плащ, чтобы не выделяться в толпе, и уже собрался выходить, но позвонили. Проничкин был телеграфно краток и непривычно деловит: «Юра звонит. Задерживаюсь на работе. Приходите к девяти. До свиданья».

Он даже не дал вставить слова, положил трубку. Фогелю тон Юры показался странным, необычным, но отнес это на счет обострившейся мнительности.

Раздосадованный проволочкой (терпеть не мог тайных встреч, перенесенных дел, нарушенных сроков и обещаний), Фима скинул плащ и уселся листать «Энциклопедию мировых катаклизмов», с горечью отмечая про себя, что новые знания, как и накопленные за жизнь, могут уже и не пригодиться.

В полдевятого он вышел во двор, незаметно, как ему казалось, огляделся на манер персонажей в криминальных сюжетах. Слежки не обнаружил. «А кто ты такой, чтобы заметить хвост, - спросил себя Фима. - Тоже мне, Джеймс Бонд, страдающий гипертонией, геморроем и манией преследования. Чем беззащитней и естественней ты выглядишь, тем лучше. Ты лох, как сейчас принято говорить, а лоха можно не торопиться убивать, куда он денется. Все, взял себя в руки!»

Мысленно послав к чертям невидимых убийц, Фима с отвагой обреченного зашагал к своим «Жигулям», затесавшимся у тротуара противоположного дома в компанию к европейским и японским «аристократам».

От Фиминого жилища на Башиловке до дома Проничкина на улице Руставели езды без пробок минут пять - семь. Фима открыл дверь и снова, по детективному шаблону, представил себе взрыв, от чего безотчетно съежился и вгляделся во мрак салона. Еще раз утешающе назвав себя старым мудаком, он включил зажигание, чуть погрел двигатель и, с удовлетворением отметив, что все еще жив, вырулил из роскошного плена стеснивших его «иностранцев».

Пятиэтажку под номером девять нашел быстро. Облупленная металлическая дверь подъезда не попросила кода, поскольку домофон был заботливо вырван с мясом. Фима поднялся на третий этаж, отметив, что одышка в пределах нормы. Позвонил в двенадцатую квартиру, подождал. Еще раз, настойчивей. Никто не открывал. Фима рефлекторно толкнул дверь… - и она распахнулась. Что-то мерзко кольнуло слева. «Юра, это я!» - сдавленно крикнул Фогель в глубину квартиры. Проничкин не откликался. «Может, в туалете сидит?», - предположение показалось Фиме глупым, но другое не подвернулось. Он решился войти в узкую, едва освещенную прихожую. Она подводила к приоткрытой двери. Через проем просматривался неярко подсвеченный экран компьютера на письменном столе. Стул пуст. Фима неуверенно подтолкнул дверь. Комната освещена, забита книгами, папками, какими-то запчастями. Бардак дикий. Пусто. Слева вход на кухню. Закрыто. «Юра!» - еще раз позвал Фогель. Тишина. Только сейчас он ощутил странный запах в квартире. Решившись, он сделал несколько шагов, распахнул и эту дверь. Темно, запах острее. Фогель нащупал выключатель на уровне роста. Свет.

Проничкин недвижно сидел за столом в позе, хорошо знакомой следственной бригаде. Запах бил в ноздри, не узнать его было невозможно: водка. На столе как-то фигурно, крестиком расставлены пустые бутылки. Слева два толстых книжных тома стопкой. Справа тарелка с надкусанным огурцом.

Если бы Фима заглянул под стол, он увидел бы ноги Проничкина, обутые в войлочные обрезки валенок. Но хватило и первого взгляда. Все понял и окаменел. Не знал деталей убийств Буренина и Ладушкина. Но и того, что увидел, было достаточно, чтобы двигательный аппарат, дыхание, зрение – все, что функционировало еще мгновение назад, отказало как обесточенное оборудование. Не отказал только ум профессионала, получивший заряд страха, но импульсивно сработавший логично и по ассоциации.

«Проничкин не пил вообще. Он видел следы… Он в цепочке. Убили. Прослушали телефон, знали о встрече и не хотели ее. Но почему Юра? Почему не он сам? Господи, что происходит!?»

Он заставил себя сделать несколько шагов к столу и прикоснуться к кисти руки программиста. Холодная, но не ледяная. Смерть наступила совсем недавно. Безумная мысль: «А вдруг…»

Фима лихорадочно припоминал методы экстренной реанимации. Но сперва пульс. Нет пульса. Попытался приподнять тело, ухватив под мышками. С большим трудом, но удалось. Оторвал от стула и опустил, нет – скорее, уронил, переоценив свои силы. Голова Проничкина глухо стукнулась о дощатый пол, и звук лишь усилил то ощущение нереальности происходящего, которое испытывал Фима в эти минуты. И все же он действовал, словно загипнотизированный, по чьей-то команде свыше.

Острый запах спиртного. Значит, прошло совсем ничего – десять-пятнадцать минут. Ни кровинки в лице. Фима приложил ухо к груди Проничкина. Сердце не билось.               

«Единственный реаниматолог, который мог бы помочь, - Иисус Христос», - подумал Фогель. Все же сходил в комнату, поискал маленькое зеркальце. Не нашел и приблизил к губам Юры свои часы. Стеклышко не запотело. Он стал делать искусственное дыхание, исходя из теоретических представлений об этой процедуре. Тяжелые руки лежащего неподвижно человека оказались совершенно послушными. Ничего не происходило.

Все. Надо что-то предпринимать.

Фима позвонил в милицию, но со своего мобильного – телефон на шкафчике в прихожей трогать не стал. Туман и ужас происходящего не затмили мозг до такой степени, чтобы забыть о хрестоматийных правилах, впитанных с книгами и фильмами детективного жанра: ничего не трогать на месте преступления. И так уже нарушил всем известное табу, стащив Юру со стула. Но он обязан был оказать первую помощь, попытаться. В соответствии с Уголовным и нравственным кодексом.

Ефим Романович Фогель едва различимым, хриплым от волнения голосом представился и кратко сообщил дежурному о случившемся: приехал к знакомому, тот мертв, пытался помочь, бесполезно, приезжайте, адрес… Переспросили только его фамилию. Велели оставаться на месте.

Фогель выполнил команду буквально, застыв у телефона и снова испытывая паралич воли и полную физическую немощь.

Шаги послышались, как ему показалось, через минуту после его звонка. На самом деле прошло десять. И это была не милиция. Вбежали двое следивших за ним милицейских оперативников – они вели Фиму от дома. Фамилия уже значилась на контроле дежурного центральной диспетчерской. Информация мгновенно прошла дежурному в прокуратуру, а оттуда на мобильный оперативникам, торчавшим в машине у подъезда Проничкина. Те на бегу отзвонили Вадику Мариничеву, и он примчался одновременно с бригадой криминалистов.

Жирафу хватило одного взгляда, чтобы понять: сериал продолжается. Труп хоть и на полу, но…бутылки, надкусанный огурец, энциклопедия, грубо укороченные валенки – и живой Фогель. «Живой, да не очень» - отметил про себя Вадик, взирая на жалкую фигуру Ефима Романовича, лепетавшего первые показания одному из дознавателей. В какой-то момент до слуха Вадика донеслось «приехал со своим компьютером», он тотчас приблизился к Фиме и с извинениями попросил повторить.              

- Вон тот процессор в сумке мой, я привез его...

- Понял, все понял, - немедленно отреагировал Жираф. Подозвал эксперта, попросил срочно снять отпечатки с сумки и процессора. Пока эксперт старался, Мариничев внимательно оглядел квартиру, труп, комплект предметов, ставших неизменными атрибутами уже трех убийств.

Услышав «готово», Вадик прервал допрос, каковой, собственно, пока и не продвинулся дальше личных данных Фогеля Ефима Романовича.

- Извини, Шурик, завязываем, забираю его и эту сумочку в прокуратуру, а вы здесь работайте с экспертами и понятыми, опросите всех, кого можно, - соседей, во дворе, родственников…

- Обижаешь, - протянул коллега Шурик Тыквин, стажем и опытом превосходивший Жирафа раза так в два.                 

Вадик ласково взял под локоток Ефима Романовича, вежливо до слащавости предложил ему «быть столь добрым передать на время мобильный телефон и проехать для спокойной беседы в подобающей обстановке» и увел несчастного кроссвордиста навстречу судьбе, милосердие которой проявлялось только в том, что Фогеля до сих пор почему-то не убили.

Похожие публикации

535_702.jpg

OT.jpg