Радио "Стори FM"
Григорий Симанович: Клеточник, или Охота на еврея (Часть II. Глава 7)

Григорий Симанович: Клеточник, или Охота на еврея (Часть II. Глава 7)

УЛЬТИМАТУМ СМЕРТИ

Фима Фогель потерял счет времени. Его заточили в комнатке – тюрьме размером приблизительно три на три метра без окна. Бетонный пол. Скудный свет падал от единственной лампы на потолке, забранной по - тюремному в частую металлическую решетку. Стены обтянуты губчато-мягким покрытием, словно предполагали наличие в камере буйнопомешанного. На такого же обитателя рассчитаны были коричневого оттенка столик со стулом из легкого литого пластика. Койка и ведро для испражнений (в кроссворде для блатных, буде такой составлен, Фима загадал бы слова «шконка» и «параша») довершали мрачный «дизайн». Особенно угнетали жесткая панцирная сетка и нечто вроде подстилки вместо матраса. Подушки не было вовсе. Заставили раздеться и все унесли. Роба и грубые штаны не по размеру исчерпывали его гардероб.

Первое время Фима почти не спал, извиваясь на этом пыточном ложе в надежде обнаружить позу, когда сетка не врезается в ребра. Потом свыкся как-то.

Мерзкое пойло в алюминиевой миске, без ложки, как собаке, несколько раз пропихивали сквозь отверстие в оконце под смотровым глазком. Он заставлял себя проглотить немного, после чего лежал с открытыми глазами, пытаясь собраться с мыслями. Но собираться, по сути, было не с чем. Все то же изнуряющее, сводящее с ума недоумение, непонимание происходящего сводило любые попытки интеллектуальной работы к отчаянному, все затмевавшему, тупиковому «за что?»

Именно здесь, в этой камере, Фогель на себе испытал то, о чем с содроганием читал в романах и мемуарах. Так чувствовали себя люди, внезапно попавшие в сталинско-бериевские застенки. Там томились, подвергались диким истязаниям (Фима понимал, для него это впереди!) и верные, фанатичные коммунисты, сами истреблявшие «японских шпионов или еврейских врачей-отравителей», и мирные обыватели по абсурдным обвинениям, и совершенно случайные «осквернители» идеологических святынь – подтерлись в уборной газетой с портретом Сталина.

Да мало ли было поводов? Но он никак не мог соотнести себя ни с одной категорией мучеников. При всей начитанности и осведомленности Фиме не попадались случаи, когда по высшей воле самого тирана какую-то мелкую сошку, массовика-затейника, провоцировали на его же, тирана, публичное оскорбление, чем подводили под арест и гибель. Да еще убивали непричастных.   

Он потерял счет времени. Впрочем, и не пытался вести его. По смутному ощущению за ним пришли дней через десять. На самом деле прошло лишь пять суток. Явился один, коренастый. Как и в момент заселения в номер этого дивного отеля, завязал глаза, усадил в кресло-коляску и приторочил скотчем - не пошевелишься. Катил недолго.

Страха Фогель уже не испытывал. Пришло состояние угрюмого, тупого безразличия, часто спасительное для психики обреченных.

Сняли повязку, и он увидел восседавшего перед ним в куда более комфортном кресле Мудрика. Тот встретил приветливой улыбкой радушного хозяина.

- Да-а, Ефим Романович, дорогой вы мой, - подзапустили бороденку-то. Видок у вас неважный. Похудели. Голодно было? Так вы б добавки попросили. Вам бы принесли. Всей вашей яркой жизнью вы заслужили сытую старость.    

- Я хочу позвонить жене, - глядя в серые, нагло посмеивающиеся глаза тюремщика, убито произнес Фогель. – И еще хочу перед смертью понять, что вам надо. Что вам от меня было надо?

-  Обижа-а-а-ете, Ефим Романович, - с издевкой протянул Мудрик. – Нешто я зверь или бездушный солдафон! Юлии Павловне уже позвонили давным-давно. Заверили в добром вашем здравии и хорошем питании, пообещали скорейшее возвращение с того света, как только наступит второе пришествие убиенного вашими соплеменниками господа нашего многострадального.

Тут, как при первом свидании, усмешка перекосила тонкие губы Хозяина и стремительно исчезла, словно у компьютерного мультперсонажа. Мудрик вскочил, подошел вплотную к обездвиженному пленнику и, резко наклонившись, прошипел ему прямо в лицо, перейдя на «ты».

- В неведении она. Вряд ли в блаженном. Все от тебя будет зависеть, писака херов! Пройдешь испытание – останешься жив, вернешься, сюрприз будет старушке, а не пройдешь – сдохнешь. Но сначала пристрелят ее и сыночка твоего в Праге. И фото их бренных тел покажут, чтобы легче было тебе подыхать, понял!?» Вали отсюда, я позову, - рявкнул он Паташону, и тот поспешно вышел, аккуратно прикрыв дверь.

А вот этого пленник совсем не ожидал. Угроза Юльке и сыну вышибла его из оцепенения. Фима закричал, глаза налились кровью, тело судорожно задергалось в липких тенетах.

- При чем они, при чем они, за что-о-о?.. - взвыл он истошно, заливаясь слезами.

Мудрик молча наблюдал за истерическим припадком и, судя по выражения лица, произведенный эффект доставил ему удовольствие.

Пленник постепенно выдыхался, последние силы покидали его. Но подсознание посылало сигнал, что он на грани безумия, и если переступит, его любимых никак не спасти. Он не воспринял слова о каком-то испытании.   

-  Я еще раз прошу, умоляю, - сквозь слезы пролепетал Фима, - заклинаю, ответьте, если вы не зверь, если вы нормальный человек: в чем я провинился, что я должен сделать, чтобы вы не трогали родных?

-  Ладно, не ной - уже спокойно и снисходительно выдохнул Мудрик. – Отвечу. Я хочу восстановить справедливость. Только не думай, что имею в виду все общество, страну нашу несчастную. Страна спилась, люди в большинстве своем обнищали. Богат – живи и держись за бабки, нищеброд -получай подаяние. Россия страна заколдованная, а потому обреченная. Заклятье произнесено невесть кем и когда. Возможно, самим Всевышним, хотя я-то в него не верю. И добрый волшебник не явится. Во всяком случае, на нашем с тобой веку – точно. А век наш короткий. Особенно, полагаю, твой, - и Мудрик многозначительно улыбнулся, пригладив зачесанные на пробор бесцветные редковатые волосы.

Речь Фогелева тюремщика ничего не прояснила, но лишь сильнее укрепила Ефима Романовича в ощущении, что перед скорой смертью над ним еще долго будут измываться.

Между тем Мудрик обошел инвалидное кресло сзади и подкатил Фогеля вплотную к стене слева от книжного шкафа. Внезапно часть стены медленно поплыла вбок, и Мудрик, словно заботливый санитар, вкатил коляску с пациентом через образовавшийся проем потайной двери в небольшое, сильно осветленное помещение.

Значительную часть пространства съедал широкий, массивный письменный стол, изрядно траченный временем и жучком-древоточцем. Хозяин подкатил к нему кресло. Фима обозрел поверхность стола и обомлел: почти точная копия того «натюрморта», что поразил в квартире мертвого Проничкина. Двухтомный энциклопедический словарь Прохорова, рядом с ним крестообразно выстроились пять полных бутылок водки «Добрыня», граненый стакан и тарелочка с огурцом, правда, еще не надкусанным. Под столом Фима узрел странные валенки с неестественно коротким голенищем. Еще Фима обратил внимание на большой фотопортрет незнакомого ему человека, явно с увеличенной черно-белой фотографии. В старомодной кепке, кургузом пиджачке в грязно-серую крапинку, мятой байковой рубашке-ковбойке с расстегнутым воротом - со стены смотрел простецкий небритый мужик неопределенного возраста, но в его полуприкрытых, умных глазах было что-то болезненное и, одновременно, притягательное.

По центру же стола располагалось и нечто лишнее, чего у Проничкина не наблюдалось, - распластанный лист зеленовато-желтого, в цвет пожухлой травы, плотного ватмана с беспорядочно расчерченными на нем крестами и распятьями. Стойки и поперечины каждого были разделены на клеточки и каждая первая пронумерована. Рядом стояли простенькие часы с прямоугольным циферблатом.       

Кроссворд. Точнее – собрание маленьких кроссвордов, каждый на два слова. Но даже деморализованный и скованный страхом Фогель тотчас определил про себя, что такой тип кроссворда, такая примитивная графика совершенно незнакомы ему и никогда не встречались в практике. Более того, весь рисунок на ватмане зрительно производил впечатление участка кладбища, но изображенного без памятников, могильных плит и холмиков, - одни могильные кресты.            

Замутненным слезной поволокой взором он еще раз вгляделся: никакой графической связи между «крестами» не было. Тут Фима почувствовал, что его начали распеленывать. Мудрик самолично срезал скотч в нескольких местах за спиной и на груди, содрал стягивавшие тело клейкие полосы. Потом освободил и затекшие ноги.

- Ну вот, вы и свободны, борец за великое русское слово! – провозгласил гостеприимный хозяин, усиливая ерническую интонацию очередным переходом на «вы». Он извлек из бокового кармана карандаш. – Сейчас я оставлю вас наедине с вашей свободой. С той самой, которой вы так дорожите. И мы посмотрим, чего она стоит, ваша свобода. Вы же старательно обустраивали для себя жизнь в сторонке от бурь мятежных, вне политики, в непротивлении злу. Кропали кроссвордики и шарадки, обогащали эрудицию и оттачивали мастерство. Теперь докажите, что не напрасно, и выбор был правильным. Зовите на помощь интеллект, эрудицию, интуицию, а также вашего еврейского бога и волю к жизни, если еще осталась…

Федор Захарович вещал, неторопливо прохаживаясь от стены до стены, и лицо его, глаза, пластика походки, весь облик выдавали такое самодовольство, такое упоение от происходящего, какие испытывают лишь безмерно тщеславные люди в минуты полного своего триумфа.

- Перед вами двадцать кроссвордов. Каждый состоит из двух слов. Все их надо разгадать. Одно пересечение, одна общая буква – крест он и есть крест. Задачка пустяковая для такого эрудита, как вы. Получите 20 букв на перекрестьях. Из них выйдет фраза. Так и быть, подсказочку дам: фраза из четырех слов. А в них разъяснения, которые вы ищете: почему вы здесь, и почему именно вы, и что за бомж тут рядышком благоухал. Правда, на главные вопросы искомая фраза ответов не дает. На них я сам отвечу, если сумеете ее прочесть. На все про все вам ровно час. Засекайте, время пошло. И валенки надеть! Это мой приказ.

И опять на «ты», голос жесткий, желчный.

- Разгадаешь - будешь жить, но еще тише, чем прежде. Молча доживать будешь. И семью не трону. Не разгадаешь – сдохнешь точно так же, как твой знакомый компьютерщик и остальные, кого пришлось ликвидировать, пока я до тебя добирался, до жалкой твоей, трусливой душонки. Водки можешь глотнуть, если, конечно, душонка попросит. По нужде – вон в углу ведро. Но лучше терпи. Или ссы под себя. У тебя каждая минута на вес золота. Точнее – на вес жизни.

Он двинулся к выходу, бросив через плечо:

- Да, и не строй из себя камикадзе, не пытайся карандашом горло себе прокалывать или глаз. Это бо-бо, дядя.

Он вышел, и дверь плавно откатилась назад, вровень со стеной.

Фима вновь, уже в который раз за эти дни, усомнился в реальности происходящего. Да с ним ли это все творится? Рассудок бунтовал. В какие-то мгновения он сам себе казался персонажем абсурдистского театрального действа или какой-то изощренно жестокой мистификации. Когда отчаяние охватывало нестерпимо, он уговаривал себя, что все это сон, морок, и надо, как он частенько делал, избавляясь от жуткого сновидения, совершить самоубийство, бросится вниз головой с высоты, прыгнуть под машину – и тогда проснешься.

Но что поделать, он вынужден был смиряться с действительностью, поскольку господь лишь на краткие минуты посылал ему обморочную прострацию как забвение. Или просто психика Фимы еще удерживала в реальном мире, не позволяла сбежать окончательно от этих пыток в уютный мрак безумия.

«Палач убьет их, моих дорогих! Надо взять себя в руки. Действовать! Не терять ни секунды! Сон ли, реальность, обречен ли он и его родные или есть шанс – неважно. Перед ним задача. Работа. Надо постараться ее выполнить и как можно быстрее, и будь что будет. Тем более область знакомая, привычная. Просто на этот раз он «по другую сторону».

Вспомнился герой любимого им романа Альбера Камю «Чума». Эпидемия непобедима, город обречен, но только сама по себе борьба с обстоятельствами и есть единственно правильный выбор, единственно приемлемый способ преодоления безнадежности.

Внутренний взор, обращенный к экзистенциальным категориям, уступил место взгляду, более или менее сконцентрированному на листе ватмана, где «погост» о двадцати крестах манил и страшил одновременно.

Фогель прочел вопросник и понял, что, несмотря на высокие шансы отгадать больше половины слов, все расшифровать не удастся, а это гибель. Причем и на сей раз придуман иезуитский, изощренно-издевательский метод уничтожения человека.

Пятибуквенная горизонталь каждой «перекладины» пересекалась своей срединной третьей буквой с третьей же буквой вертикали креста, где слова были длиной в шесть – семь букв, а то и более.

Некоторые вопросы действительно показались довольно простыми. Другие были сложны или очень сложны, но не безнадежно: эрудит-профессионал, к каковым причислял себя Фима с полным на то основанием, мог, поднапрягши память, их расколоть. Но были и зубодробительные, почти неразрешимые без специальных знаний в различных сферах науки, искусства, истории… Здесь требовалась исключительная эрудиция. Или – профессиональное образование по каждой из дисциплин. Третья буква одного из слов, даже если ты уверенно его разгадал, вряд ли послужит серьезной подсказкой для второго слова, которое не встречал никогда. Кто как не Ефим Романович Фогель знал: подбором искомых букв к уже известным можно добиться успеха, если ты хоть раз в жизни слышал его, хотя бы смутно помнишь, что оно означает. Есть, конечно, исключение, когда в слове из четырех – пяти букв две надежно отгаданы, и ты вписываешь остальные по наитию или методом исключения прочих букв или звуков. Вписываешь и попадаешь в точку. Или не попадаешь.

Но здесь не тот случай. Жестокое условие не допускало интуитивных решений – только рациональные, единственно правильные. Таков был меморандум Мудрика.

«Спокойно, Фима! - сказал себе Фогель, отчего спокойнее ему не стало. - Главное – прочесть или угадать ключевую фразу. Для этого отгаданных букв может и хватить. А там посмотрим…»

Он заставил себя начать. При этом скептически взглянул на мирно лежащий толковый словарь лохматого года выпуска, отметив почти полную его никчемность, когда надо не придумывать, а стремительно разгадывать: еще одна издевательская проделка самодура. Впрочем, может и пригодиться…

Похожие публикации