Радио "Стори FM"
Василий Филиппов. «Карандашом зрачка»

Василий Филиппов. «Карандашом зрачка»

В издательстве «Пальмира» вышел сборник стихотворений и короткой прозы одного из самых значительных ленинградских поэтов конца двадцатого века.

«В 1981 году я, будучи на принудительном лечении в психушке имени Кащенко, бежал. Через несколько дней я вернулся. Врач сказал: «Ну, что будем делать?» Я не придал его словам особого значения. Прошло несколько дней. Меня посадили в машину и повезли…Наконец открылся двор, по которому гуляли в ватниках поразившие меня сразу, с одинаковыми, непохожими на лица смертных лицами, люди».

Василий Филиппов – фигура, необычная даже для маргинальной среды ленинградского андеграунда. Большую часть жизни он провел в психиатрической больнице, и этот болезненный опыт стал частью его текстов. Тот мир, который мы видим в стихотворениях Филиппова – это мир предельно отчужденный и вместе с тем полный узнаваемых и близких деталей пространства. Это мир человека, который стоит на границе с запредельным опытом и эту границу все-таки переступает.

Стихи Василия Филиппова обычно нарушают читательские ожидания – намеренная «нескладность», нарочитая литературность, перебои смысловые и ритмические могут показаться насмешкой над поэзией в ее традиционном понимании. Поэт принадлежал кругу авторов неподцензурной ленинградской поэзии – поэзии, создававшейся в 1950-1980-х годах независимо от официальной художественной повестки, от советского языка и советской цензуры. Этот контекст очень важен, поскольку постоянно так или иначе проступает в творчестве Филиппова:

Разве неофициальная культура выросла 

не из ничто,

Не из официальной ахинеи?

Смеется на Западе бродский-ленин.

А мы здесь поэты-тюлени

В эмигрировавшем поколении.

 

Филиппов писал: «Я изгнал себя отовсюду, из всех углов темного и чужого, и когда обращался к своему сознанию, видел только тонущие яркие вспышки.» Стихотворения Филиппова связаны с особым истонченным состоянием психики, болезненным отношением к телесности, растождествлением личности со своим «я» - и это создает особый, очень хрупкий художественный мир, сюрреалистический дневник не то взрослого, не то ребенка:

Комната моя – больничная палата

Бабушка подносит мне плитку мармелада.

Все ухаживают за мной.

А мне нужен запой.

 

Или:

 

От нейролептиков взгляд мой замутился,

Но теперь я оправился, словно раненая птица.

Я часто бываю в квартире один,

И тишина над головой собирается в нимб.

А на улице столько нимф

Грациозных

И с нежной кожей,

Но они друг на друга похожи.

 

Квази-детский, парадоксальный взгляд на мир у Филиппова становится всё предельнее от стихотворения к стихотворению, пока не трансформируется в крайнюю степень неразличимости между нормальным и ненормальным. Сознание говорящего в этих стихах пренебрегает временными и пространственными пределами, словно не воспринимая правил жизни и смерти. Есть и еще одна важная особенность, характерная в целом для позднесоветской неофициальной поэзии: «горизонтальное» мироощущение, в котором метафизическое и бытовое, онтологическое и повседневное, священное и профанное сосуществуют рядом.

В СССР, как известно, религия была вытеснена из официального пространства, и религиозный язык не проникал в литературу и жизнь – именно поэтому в неподцензурной среде возрождение религиозного мироощущения было одним из способов преодоления официального языка. У героя стихов Филиппова всегда присутствует ощущение сакрального: божественное разливается в повседневности, становясь органичной и естественной частью быта и бытия.

Елена Шварц, важная участница неофициального литературного процесса, писала: «Миронов и Филиппов ярко иллюстрируют такую своеобразную черту петербургской поэзии, как юродивость, - род святости, не встречающийся нигде, кроме России, служение Богу путем умаления себя и насмешки над собой. Само слово «юрод» непереводимо, урод – в глазах людей, но не Бога, который часто одаряет их способностью творить чудеса. Их святость целомудренна, они скрывают ее, боятся, что догадаются об их внутреннем свете. Они отказываются от разума ради даров духа и кажутся людям безумными, а иногда действительно становятся ими.

Василий Филиппов возник как поэт уже на излете существования этой культуры и стал ее летописцем и бытописателем. Он подобен Анри Руссо изящной простотой и наивностью.»

Похожим образом понимал Филиппова поэт и критик Виктор Кривулин, говоря, что не знает «более чистых стихов в русской поэзии, более беззащитных и лишенных какой бы то ни было условности». Условность действительно чужда поэзии Филиппова, поскольку предполагает знание условий и границ – знание, недоступное ребенку, юродивому и поэту.

Есть ощущение, что мир, который мы видим у Филиппова, действительно выведен карандашом зрачка – хрупкие линии можно стереть, но без них, как без стихов Филиппова, картина мира будет неполной. 


Автор: Виктория Гендлина

Merkel.jpg

redmond.gif


blum.png