Радио "Стори FM"
Navka.jpg

ara.png honor 2.jpg

Самовар с Севера

Самовар с Севера

Андрей Макаревич – о поисках культурных ценностей 

Много лет нет уже с нами Тани, Татьяны Игоревны Шлык, дорогой моей архангельской подруги, а я всё никак не привыкну – просто не звонит что-то. Таня работала в департаменте культуры Архангельска, занималась народными промыслами. Была она маленькая, рыжая, белокожая, вся в веснушках – и энергичная до невозможности. Строгие деревенские бабки держали её за свою (редко кому из городских выпадала такая привилегия), а она в них души не чаяла. 

А ещё была она кладезем северных поговорок, верований, примет и обрядов. Помню, говорили мы про Высоцкого – оказалось, Таня проделала большую работу, находя в его стихах отголоски этих верований, причём она была убеждена, что знать он этих вещей не мог: это происходило на подсознательном уровне, но, как это бывает у большого художника, – точно. Например – почему «и в санях меня галопом повлекут по снегу утром»? Из города-то? Оказывается, тот свет в языческом представлении находился не под землёй, ни на небе, а на земле – просто где-то далеко, за лесом. И везли туда именно на санях. Почему и путника следовало обязательно пустить в дом – может, с ним пришла навестить тебя душа дорогого умершего человека. Я не знал.

Муж Тани (к тому времени уже бывший) Юра Шлык, такой же масти, как и она, с соломенной бородой и грустными голубыми глазами, резал из дерева знаменитых северных птиц: самые маленькие – величиной с бабочку, чем больше – тем изящнее. Птицы подобные продаются сегодня среди русских сувениров Севера, но, как правило, это грубые поделки – Юрины птицы летели. 

Делается птица строго по канону из двух кусков дерева: один кусок – тело, переходящее в хвост, второй – крылья, этот кусок вшивается поперёк. По нему работается общий резной профиль, после этого острым топором крылья расщепляются с обеих сторон на перья толщиной не более полутора миллиметров, и перья эти разворачиваются веером. Так же делается хвост. 

Я много слышал о том, как виртуозно владели топором русские мастера, но всё равно представить себе этого не могу. Одну такую птицу я подарил замечательному артисту и музыканту Крису Кристофферсону – он увидел её у меня дома и не мог оторваться. Теперь висит у него в окне в Малибу. А вторая точно так же висит в окне у меня.

Таня впервые свозила меня на Соловки, с ней мы путешествовали по глухим деревням Мезенского уезда. Она знала и любила Русский Север и обожала делиться своим знанием и любовью. В деревне Танькина речь менялась – она начинала говорить северным говором, делала это не специально – это было абсолютно гармонично.

Если кто-то хочет посмотреть на настоящих русских в этническом смысле – ехать надо сюда: татаро-монголы сюда не дошли и смешиваться русским тут было не с кем. При этом (поразительно!) я всюду натыкался на два абсолютно полярных типа внешности: одни – курносые блондины в веснушках, Ваня из русской сказки, финский тип, «чудь белоглазая», вторые – иссиня-чёрные волосы, голубые глаза, нос с горбинкой. Если бы не белизна кожи, я бы их принял за молдаван. И те и другие – чистые русские, причём промежуточных вариантов я не встретил: или так, или так.

Население деревень состоит из потомков бежавших сюда староверов, и крепостного права здесь отродясь не наблюдалось: жили и жили. Я пишу «состоит», а правильнее было бы писать «состояло» – а состояло оно тогда процентов на восемьдесят из старых бабок, и дело было лет тридцать назад, и, конечно, никого из этих бабок уже нет в живых, и вообще, что там происходит сегодня – не знаю и думать не хочу. Да и Таньки нет, которая бы мне это рассказала.

Так вот, отсутствие крепостного права, отсутствие необходимости ломать шапки перед барином сильно сказалось на северном характере. Таня очень точно определила – они слишком уважают себя, чтобы не уважать окружающих. Приветливость и доброта спрятаны за внешней строгостью и даже некоторой суровостью, но всё меняется в один момент – если тебя приняли. 

Начиная с шестидесятых, по этим местам шастали охотники за иконами. Представлялись они обычно «художниками», и Таня мне рекомендовала при местных жителях это слово не употреблять, особенно применительно к себе, – память о «художниках» осталась в деревнях нехорошая.

krest.jpg

Часть характера – чувство юмора, восхитительное, очень специфическое. На третий день пошёл я со спиннингом на берег реки. Представление о том, что в северных реках рыба сразу бросается на крючок, весьма ошибочно. В нашей реке рыба была проходная, я этого не знал и безуспешно махал спиннингом. 

Наверно, в глазах местных, прекрасно знавших рыбье расписание, я выглядел совершенным идиотом. Через некоторое время ко мне подошли два мужичка, закурили, наблюдали за моими стараниями минут пятнадцать молча. Народ на Севере вообще неторопливый. Потом один из них спросил: «А что, парень, спиннинг-то у тебя японский?» «Японский», − ответил я. Минута тишины. «Хороший, я смотрю, спиннинг. И катушка японская?» «И катушка», − ответил я, ничего не подозревая. Минута тишины. «Хорошая катушка. А леска-то, небось, тоже японская?» «И леска японская». Две минуты тишины. «Да. А блёсенка-то у тебя, парень, говно». Бросили бычки и пошли. Ни тени улыбки. Где-то внутри хохотали.

В деревне Кимжа, где мы остановились на несколько дней, как, впрочем, и в других деревнях, двери не запирали – если хозяин уходил, то просто подпирал дверь снаружи палкой. И всем видно – никого нет, и стучать не надо. Таньку в деревне знали, поэтому на постой нас пустили сразу. Я ошибочно полагал, что чем северней, тем деревянная архитектура компактней, двери ниже: всё направлено на сохранение тепла. Ну конечно. Избы тех краёв – это двухэтажные дворцы, сложенные из неохватных брёвен с въездом для телеги на второй этаж на поветь – там и сено, и утварь, внизу под поветью хлев для скотины. 

Жилая часть в один этаж – просто она оторвана от земли (вот это, как я понимаю, как раз для тепла). Пол в избе сложен из досок шириной сантиметров семьдесят пять каждая, они идеально подогнаны друг к другу и блестят от чистоты. Большая белёная русская печь (ничего вкуснее шанежек с лесными ягодами, испечённых в этой печи, я не ел в своей жизни). На окнах резные наличники, и выглядят дома удивительно гордо и достойно. Думаю, им лет по двести.

В избе, куда нас пустили на постой, жили дядя Коля и жена его (бабка Мария, кажется, – уже не помню). Развязав рюкзак, я стал выкладывать на стол походные деликатесы в консервах – сардины, паштет, венгерскую ветчину. Танька смотрела на меня насмешливо. «Ой, парень, − смутилась хозяйка, − мы ведь этих коробок-то не ядим!» Вот те раз. А едят – картошку из огорода, молоко из-под коровы, грибы и ягоды из леса, рыбку из речки. В деревенскую лавку раз в неделю привозят хлеб, водку, жуткий портвейн и постное масло. Всё.

Из грибов берут только рядовки (этот гриб растёт и у нас, но у нас его как раз никто не собирает). Это при том, что в лесу полно прочих грибов – и белых, и подосиновиков-подберёзовиков, и особенно маслят. Маслят называют «соплятами», и, когда я принёс их целую корзину (набрал за десять минут у дороги), меня даже в дом с этой корзиной не пустили – гадость. А рядовки солят и всю зиму едят с картошкой – вместо мяса. Ягоды берут грабилкой – представьте себе кузовок размером с хороший совок для мусора. Край совка в прорезях, как большая расчёска. Этой грабилкой причёсывают ягодные заросли, а растёт всё вперемежку – черника, брусника, голубика. Если грабилка от одного движения оказалась неполной – беда, ягод в лесу нет. Я, впрочем, такого там не видел.

С рыбой же отдельная история. Я, вообще говоря, с огромным интересом пробую незнакомые мне блюда. И есть в путешествиях приходилось всё, что угодно. Не смог я употребить в пищу только два продукта. Личинку майского жука из китайского салата. (Если кто не знает – огромный жирный белый червяк величиной с большой палец, мы в юности ловили на него язя. Если неудачно проколоть личинку крючком, она лопается и брызгает отвратительным жёлтым нутром. Китайцы эту личинку слегка обваривают кипятком и кладут в зелёный салат. Своей способности лопаться она при этом не теряет. Не для слабонервных.) И второе блюдо в моей жизни – старинная русская еда «кислая рыба».

Делается так: пойманную рыбу (в нашем случае это была щука, дядя Юра говорил – «шшучка») чистят, потрошат, сильно солят, кладут в миску, заливают кипятком и ставят в тёплые сени дня на два-три. Всё.

По истечении срока рыба – как бы это сказать? – нет, не тухлая. Не совсем. Она скорее бродит. И становится от этого мягкая. Тогда её берут за хвост и стряхивают одним движением в тарелку. Скелет в руке, деликатес на столе. Причём это − самое обязательное блюдо: хлеба на столе не будет, а кислая рыбка – всегда. Запах у кислой рыбки крайне сильный и, не побоюсь этого слова, чудовищный. Стараясь не обидеть хозяев, я попытался убедить себя, что это вовсе не разлагающаяся плоть, а такой сильнопахнущий сыр «рокфор» (какие-то общие нотки в аромате действительно есть, к тому же «рокфор» я обожаю), и этого самообмана даже хватило на то, чтобы положить кусочек в рот, – и тут всё рухнуло. Не выдержал, побежал на крыльцо. Дядя Коля и бабка Мария очень смеялись.

Так вот, консервы пришлось со стола убрать. А от привезённой бутылочки хозяева не отказались (не сразу, через «ой, да не надо!» и обязательную паузу. Ритуал вежливости). После третьей рюмочки дядя Коля достал древний, по-моему трофейный, аккордеон и запел. Играл он, надо сказать, не очень – правая рука знала два аккорда, а левая жила в басах как бы сама по себе. А пел замечательно, и лицо его в этот момент хранило строгое и печальное выражение – как на молитве в храме. Хозяйка поглядывала на аккордеон с тревогой: она считала его причиной возможного Колиного запоя – ну как же, как выпьет, сразу давай петь, а потом ещё выпьет и опять петь! Поэтому она периодически прятала от дяди Коли аккордеон, а один раз даже тайком выбросила его, но деревенские его нашли и вернули. Хотя я видел, ей нравится, как дядя Коля поёт.

По-моему, она путала причину и следствие. Ветер дует не оттого, что деревья качаются.

Назавтра Танька сообщила, что бабки вечером соберутся в клубе петь старинные песни – фактически в честь нашего приезда (клуб – обычная пустая изба с большим столом посередине и двумя лавками по бокам). К тому же у запевалы бабки Степаниды случился день рождения, так что надо сходить в лавку и купить пару бутылочек сладкого вина. По счастью, вино в лавке оказалось.

На протяжении дня все бабки по очереди стучались к нам в окошко, и каждая сообщала Таньке, что именно она сегодня прийти не сможет – дела, корова недоена, спина болит и вообще. Танька только посмеивалась: все придут!

К вечеру бабки пошли по второму кругу уже с другим вопросом: «Татьяна Игоревна, так одеваться?» Я ничего не понимал.

В клуб-избу мы пришли, когда уже стемнело. На столе шипел самовар, кто-то принёс шанежки. Я хотел сразу выставить вино на стол, но Танька на меня зашипела – ты что, только после того, как про день рождения вспомнят! Неделикатно. А потом стали подходить бабки. И я понял, что имелось в виду под словом «одеваться» − бабки нарядились в старинные праздничные платья невероятной красоты. 

Танька тихонько рассказывала, что некоторые платья – это платья бабушек этих бабушек, а жемчуг на них – речной, местный, а аглицкому рипсовому шёлку, из которого вставки, вообще бог знает сколько лет и неведомо как он сюда попал, не иначе поморы в Швецию да в Англию ходили. А петь старинные песни не одевшись – не принято.

Среди бабок выделялась бабка Аглая. Трудно у деревенской бабушки определить возраст на глаз, но я думаю, ей было далеко за шестьдесят. Я в жизни не видел настолько красивой женщины. В осанке её, в каждом движении и жесте виделись такая стать и благородство, что у меня шли мурашки по коже – голубая кровь! А в лице её проступал лик Богородицы со всех икон сразу. Молодой Глазунов сошёл бы с ума.

Ну почему у меня не было с собой фотоаппарата?

Бабки пили чай, тихонько хихикали между собой, стеснялись. Ждали Степаниду. Она явилась последней и оказалась озорной и развесёлой бабулей в очках со стёклами небывалой толщины и почти без зубов, что её абсолютно не смущало (у бабки Аглаи, кстати, все зубы были на месте и сверкали нездешней белизной – явление для глухой деревни исключительно редкое). Минут через десять «вспомнили» про день рождения, я достал бутылки, и бабки запели.

Северное пение не похоже ни на какое другое народное пение. Во-первых, отсутствует многоголосье. Запевала начинает, и хор подхватывает в унисон. И  просто тебе вдруг становится совершенно ясно, что именно так пели и сто, и пятьсот, и тысячу лет назад, и нету в этом никакой школы, а только неумершая традиция − от матери к дочке, от бабушки к внучке, и научить этому нельзя, с этим можно только родиться и вырасти, и жить это пение будет, пока не прервётся нить, связывающая нас с нашими предками.

Звук громкий, резкий и – очень одинокий. Ритм в северном пении основан на дыхании – ноту тянут, пока хватает воздуха в лёгких. Поэтому он колышется, и в нём угадываются медленные волны, и ты попадаешь под магию этого неровного ритма, и качаться на этих волнах можно бесконечно.

А потом вино кончилось, но откуда-то появилось ещё, и бабки запели частушки. По их определению, «матерушшие». Надо сказать, что в деревнях, где мы были, мужики спокойно использовали матерные слова, и вовсе не для ругани – просто необходимая составляющая часть речи. Но бабки в разговоре этих слов не употребляли никогда.

Это в разговоре. На пение частушек, как выяснилось, это правило не распространяется. Всякие я слышал частушки со всякими словами – но выяснилось, что ничего я не слышал. Причём бабушки веселились, как дети.

Весь этот волшебный вечер записан был мною на магнитофон, и на обратном пути утонул мой магнитофон вместе с плёнками.

Я думаю, это не просто так. Слушать это пение нужно там, и сидеть рядом с бабками на краю земли в тёплом свете керосиновой лампы, с эмалированной кружкой в руках – и на дне ещё осталось немного портвейна.

samovar.JPG

В гостях у бабки Матрёны, куда Танька повела меня пить чай («пить чай» − это значит, всё, что есть в доме, ставится  на стол, а после слов «ой, да гости замёрзли!» появляется ещё и самогон), я увидел маленький самовар – он стоял на буфете. 

Вообще, старой утвари в деревне было полно, и я зарёкся что-либо отсюда тащить – всего не унесёшь, да и рюкзак у меня и без того был изрядный. Но чем-то этот самоварчик меня очаровал. Интимный. Такой должны были подавать в светёлку молодым. Я стеснялся завести разговор о самоваре. «А чего ты стесняешься? − удивилась Татьяна. − Предложи продать. Только обязательно скажи, что чай из него пить будешь». Что-то в этом роде я, в конце концов, и пробормотал. «Ой, дак нет, парень, самовар-то мне в память от деда достался, не могу», − ответила бабка Матрёна и – позвала нас пить чай завтра. Танька удивилась, увидев моё огорчение. «Да совершенно точно отдаст! Просто нельзя сразу. Вот завтра увидишь!»

Назавтра, и правда, самоварчик стоял уже поближе – на лавке и почищенный. Наученный опытом, я минут тридцать старался на него не смотреть и поддерживал разговор о погоде, о том, что ягода нынче совсем не уродилась и что ендова у крыши вот-вот просядет. Потом, поймав паузу, безразлично поинтересовался – как всё-таки насчёт самовара? «Ой, дак он, парень, худой!» − сообщила Матрёна. «А я запаяю, − пообещал я. − У меня мастер в Москве есть!» Мастер в Москве действительно был. «Ой, не знаю прям. Память-то. Да и худой. Не знаю». В общем, почувствовав, что давить опасно, мы ушли.

На третий день бабка Матрёна торжественно и скорбно сидела за столом, сложив на скатерти руки, а перед ней стоял самоварчик. «Дак точно запаяешь?» − «Запаяю». − «И чай пить будешь?» − «Буду». −  «Ну погоди, сейчас» − с этими словами бабка Матрёна принесла лукошко, бережно уложила туда самовар и накрыла сверху шерстяным платком. «Огородом идите, − наказала она. − А то скажут – совсем Матрёна сдурела, самовары продаёт!» 

Произнеся все положенные слова благодарности, я вынул из кармана десять рублей. «Ой, да ты что, парень! − испугалась Матрёна. – Погоди, я тебе сдачу принесу!» Не слушая моих возражений, она убежала за тюлевую занавесочку − выдвигала, судя по звуку, какие-то ящички, что-то перебирала и, наконец, вернулась – в руке её лежали два рубля мятыми бумажками и пятнадцать копеек – одной монетой. Я понял, что это всё, что было у неё в доме.

Я не посмел не взять сдачу.

Тридцать лет прошло с тех пор. Я так и не попил чаю из интимного самоварчика. Прости меня, бабка Матрёна.

Автор: Андрей Макаревич

В издательстве  «ЭКСМО» вышла книга Андрея Макаревича «Личные вещи»

фото: О. Хаимов; личный архив А. В. Макаревича

Похожие публикации

  • Хозяйка гостиницы
    Хозяйка гостиницы

    В конце 80-х Елена Маньенан вышла замуж за французского журналиста и уехала жить во Францию. Думала, что навсегда. Бургундия, замок 1726 года, муж  на ты с парижским бомондом, – скромное обаяние буржуазии, от которого добровольно никто не отказывается. Она отказалась. Вернулась в Россию и создала уникальный гостевой дом в Плёсе. Для примера: после обеда у Маньенан Дмитрий Медведев купил усадьбу по соседству. С чего вдруг она пустилась в такую авантюру?

  • Экстремалка
    Экстремалка
    Единственная в России семикратная чемпионка по мотокроссу каскадёр Анна Флегонтова снялась практически в пятистах фильмах. Дублировала первых красавиц советского и российского кинематографа: Александру Яковлеву, Наталью Андрейченко, Жанну Фриске в «Ночном дозоре». И многих других..
  • Толстая и ее поднебесная
    Толстая и ее поднебесная
    У писательницы Татьяны Толстой свои особые отношения со временем и пространством. Она умеет воскрешать ушедшее и запечатлевать сиюминутное. И для своей ворожбы, как всякая колдунья, пользуется обыденными вещами.