Радио "Стори FM"
Navka.jpg

ara.png honor 2.jpg

Обнова не по плечу

Обнова не по плечу

В романе «Двенадцать стульев» попадья, жена отца Фёдора, застав мужа перед зеркалом за состриганием «локонов», в ужасе восклицает: «Неужели… к обновленцам перейти собрался?» «А обновленцы что, не люди?» – парирует отец Фёдор. «Люди, конечно, люди, – соглашается матушка… – Как же, по иллюзионам ходят, алименты платят…»

Вожди обновленческого раскола, сместившие патриарха РПЦ Тихона и старавшиеся реорганизовать церковь по образу и подобию большевистских учреждений, в послереволюционные годы были у всех на устах. Быстро превратившиеся в героев анекдотов и карикатур в журнале «Крокодил», запятнавшие себя сотрудничеством с ВЧК и славословиями в адрес большевиков, эти странные люди, казалось, собрали в себе всё плохое, что только может быть в священнослужителях, – лицемерие и властолюбие.

Тем удивительнее, что многие из них были мыслящими и образованными, любили Христа и людей. Это не помешало им сделаться покорными орудиями в умелых руках большевиков, решивших с их помощью устранить своего главного идеологического противника – православную церковь.

 

Отец Антонин с медведем

Рассуждая о «России, которую мы потеряли», нынешние публицисты рисуют дореволюционное общество богобоязненным: твёрдые в вере крестьяне по воскресеньям шли в храмы, в которых истовые священники торжественно служили службы. Наивная идиллия! Добрых двадцать лет перед революцией церковь трясло, как лихорадочного больного. 

Отлучённый от церкви Лев Толстой писал в 1901 году в Синод: «Отрёкся от церкви, называющей себя православной… не потому, что я восстал на Господа, а напротив, только потому, что всеми силами души желал служить ему». И добавлял: вы обвиняете в неверии одного меня, «но почти все образованные люди в России разделяют такое неверие». 

Добро бы только образованные! И простой народ выказывал глубочайшее равнодушие к вере. «Православная вера всё больше и больше перестаёт интересовать русских крестьян. Многие не знают ни одной молитвы, ни праздника, ни значения креста, словом – ровно ничего», – писали из глубинки главе Синода Победоносцеву. 

«Во время проповеди все почти уходят из церкви, – жаловался деревенский батюшка. – Есть что-то такое в православной церкви, что не удерживает членов её при ней, но таки прямо отталкивает их от себя». Впрочем, доискаться до причин было нетрудно. Архангельский губернатор Гагарин, которого упрекнули за слишком большое число раскольников в его губернии, в ответ нарисовал правдивую картину разложения священников: «Может ли народ смотреть на духовенство с уважением, когда то и дело слышно, как один священник, исповедуя умирающего, похитил у него из-под подушки деньги, как другого вытащили из непотребного дома, как третий окрестил собаку, как четвёртого во время богослужения дьякон вытащил за волосы из церковных дверей? Может ли народ уважать священников, которые не выходят из кабака, пишут кляузные просьбы, дерутся крестом, бранятся скверными словами в алтаре?» 

Взятки, пьянство, разврат проникли и в среду высшего духовенства. «Разве не победа врат адовых над церковью… наши холопствующие архиереи, разъезжающие в каретах… и призывающие к погромам? – восклицал настоятель московского храма Николая Чудотворца на Ильинке отец Валентин Свенцицкий. Многие честные священники покидали церковь, искали спасения в социализме: на всю страну «прославился» архимандрит Михаил (Семёнов), который вступил в Трудовую народно-социалистическую партию и выпускал революционные агитки.

«Как обновить наши церковные силы?» – горько вопрошал философ Владимир Соловьёв. Окутанная нелёгкими раздумьями, поражённая множеством пороков, встретила церковь величайшие испытания в своей истории.

…Один из главных героев нашего рассказа – представитель той богатырской породы, которая прославила русское монашество именами Пересвета и Осляби. Когда уроженец Полтавской губернии Антонин Грановский переберётся в Первопрестольную, его будут называть самым высоким человеком в Москве, а он сам будет с гордостью добавлять о себе: «На два вершка выше Петра Великого». 

Плечистая фигура, борода лопатой и лицо свирепого араба. Никто не мог сказать, какие душевные муки заставили 25-летнего мужчину принять монашеский постриг. В академии он возмущал начальство загадочными поступками – по вечерам бросал на постель клобук, рясу и чётки и ночи напролёт шлялся по городу. Несмотря на эти странности, прямой до грубизны и блестяще образованный монах вскоре обратил на себя внимание церковного руководства – его перевели в Москву, назначив смотрителем Донского монастыря.

Вскоре он озлобил против себя весь монастырь дикой выходкой – завёл у себя медвежонка: зверь залезал в трапезную, опустошал горшки с кашей, ревел, мешая певчим, и драл богослужебные книги. Антонин поздравлять духовных лиц с Рождеством ходил вместе с любимцем. 

Однажды, не застав у себя управляющего Синодальной конторой, оставил ему карточку: «Иеромонах Антонин с медведем». Взбешённый сановник пожаловался Победоносцеву, но тот замял дело – Грановскому многое прощали за его выдающийся ум. Его перевели инспектором Тульской семинарии, и тут он вдруг показал себя редким держимордой: ночью врывался на квартиры семинаристов, рылся в их сундуках, устраивал допросы: что читаете, во что верите? Ненавидевшие его семинаристы решились на теракт – напихали в полено пороху и подложили Антонину в печку. Рвануло без хозяина – он обедал у кого-то.

Чувствовалась в этом человеке духовная мука – порой он запирался у себя и часами лежал в темноте, стеная на весь коридор. Впрочем, лёд его одиночества однажды как будто растаял. Как-то Антонина пригласили на Святки в Варшаву. Компания тут подобралась на удивление тёплая. Душой общества был будущий патриарх и новомученик российской церкви Тихон – в ту пору молодой епископ, собиравшийся в Америку окормлять алеутов. Здесь-то Антонин и раскрылся, стал рассказывать, что его гнетёт: в церкви нет больше святости, она бесполезный для общества нарыв. Даже шутки его были всё про то же – про неверие: во время постной трапезы вдруг выкрикнул: «А котлетки-то были телячьи…»

Но вот Святки кончились, Тихон уехал в Америку. Антонина, возведённого в сан архимандрита, отправили на Амур, ректором Благовещенской семинарии. Тут он снова помрачнел и вскоре выкинул новый фокус: когда на Пасху в семинарию приехал губернатор, без объяснений отказался его благословить. 

Пока возмущённый губернатор писал церковному начальству, Антонин покинул семинарию и самовольно приехал в Петербург, огорошив Синод: «Не могу больше!» Ослушание было возмутительное, но столь крупную фигуру нельзя было мариновать без дела: Антонина назначили епископом Нарвским. 

Многочисленные недоброжелатели шептались: тут-то он и показал своё нутро – не захотел нести свой крест в глухомани, в столице-то веселей. Что и говорить, Грановский и вправду не мог тихо нести свой крест: любил быть в центре событий. Черта, которая окажется свойственной многим обновленцам. Многие его товарищи по Киевской академии утверждали, что и духовную карьеру он выбрал только из тщеславия, в душе смеясь над монашеством…

Наступил год начала Первой русской революции – 1905-й, и Грановский стал творить совсем уже непозволительные вещи – на гибель русских моряков в Порт-Артуре отозвался речью, где намекал на бездарное командование войсками, а когда Гапон привёл рабочих под пули, опубликовал в «Новом времени» статью о том, что самодержавие есть дьявольское ухищрение, а демократическое разделение властей – отражение Святой Троицы на земле. 

Жажда внимания, которой он страдал, наконец-то была удовлетворена: протестующие против правительства священники становились популярными фигурами. Гапона носили на руках Горький и Савинков, а Грановский сдружился с философом Розановым, называвшим его «наш Левиафан». 

Вскоре Антонин самовольно перестал величать императора «самодержавнейшим» на службах. Ему нравилась эта роль ветхозаветного пророка Исаии, обличающего нечестивую власть. Когда волнения в стране пошли на убыль, ему припомнили все грехи – по личному повелению Николая II его сослали в Сергиеву пустынь с запрещением покидать её пределы. Лишь незадолго перед Первой мировой войной его выпустили на волю, будто мятежного поэта, услав на Кавказ, – назначили епископом Владикавказским и Моздокским. 

Отслужив три года, Грановский попросил его уволить, сославшись на болезнь. В 17-м году он бродил по московским улицам в рваном подряснике, спал, точно босяк, на скамейках. Революционные потрясения почти не вызвали у него интереса.

Между тем ноябрь 1917 года отметился нежданным событием – на Руси восстановили патриаршество, отменённое ещё Петром Великим. Церковь перестала быть министерством: слепой схимник Алексий опустил дрожащую старческую руку в урну и, порывшись среди бумажек, достал жребий с именем нового главы православных. Им стал давний знакомец Грановского – Тихон, к тому времени митрополит Московский.

Большевики ждали от церкви пассивности, безмолвия – вскормленные молоком марксизма, видели в ней отживший институт, который доселе держался лишь благодаря царизму. И, точно пушечным выстрелом, оглушила новую власть анафема, которую новоиспечённый патриарх наложил на всех участников начавшейся гражданской войны. «Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы, – возглашал он в послании. – Ведь то, что творите вы… поистине дело сатанинское, за которое подлежите вы огню геенскому в жизни будущей – загробной и страшному проклятию потомства в жизни настоящей…» 

От Тихона досталось и самому Совнаркому: «Целый год держите вы в руках своих государственную власть… но реками пролитая кровь братьев наших, безжалостно убитых по вашему призыву, вопиет к небу...» Отклик, который эти слова вызвали в народе, неприятно поразил большевиков: они увидели, что церковь – всё ещё мощная сила.

И это при том, что признать её владыкой Тихона соглашались далеко не все. Из разных концов страны доносились слухи об удивительных, невиданных от века ересях. Бывший архиепископ Пензенский Путята, лишённый сана за разврат, придумал «Свободную народную церковь», считавшую революцию исполнением библейских пророчеств о царстве Божием. 

Подобно русским князьям, которые, позабыв о совести и узах родства, в старину приводили из Орды на родичей карательные отряды «поганых», Путята приходил на собрания духовенства в сопровождении милиции, которая после уводила всех, кто отказывался признать его своим архиепископом. Другой новейший еретик, скандально известный монах Илиодор, некогда пытавшийся оскопить ножницами Распутина, дабы спасти от «святого чёрта» Россию, и вынужденный за это бежать от государева гнева за границу, теперь обосновался в Царицыне, объявив себя единственным настоящим патриархом. Знаменитый на всю Россию черносотенец, он пел осанну «красным славным орлам, выклевавшим глаза самодержавию». 

Прочитать материал полностью можно в номере Ноябрь 2017

Автор: Илья Носырев

фото: PROFUSIONSTOCK/VOSTOCK PHOTO

Похожие публикации

  • Лунгин идет на обгон
    Лунгин идет на обгон

    Начав снимать кино довольно поздно, в сорок лет, он, тем не менее, успел обогнать многих своих коллег из ранних. Да, такое с ним часто бывало и бывает – сделает что-то и вроде непонятно, зачем и почему, а проходят годы – и становится понятно... 

  • Агата Кристи
    Агата Кристи
    Татьяна Устинова рассказывает о том, как чтение Агаты Кристи помогло ей понять, почему в кипарисовом полене заключено большое счастье
  • Леди Превосходство
    Леди Превосходство
    Самая первая леди у нас была загляденье, на зависть всем. Звали её люди Раиска, а по отчеству Максимовна. Муж в ней души не чаял, всё время возил с собой, держал за руку, охранял. Но так и не уберёг от главного несчастья. Какого?