Радио "Стори FM"
Возвращение блудного отца

Возвращение блудного отца

Венедикта Ерофеева все называли «Веничка». И лишь один человек – Венедиктом Васильевичем. И на «вы». Это его единственный сын.

– Я недавно попробовал, едучи в Петушки на электричке, почитать в очередной раз поэму… – говорит Венедикт Венедиктович Ерофеев. – Вышибает слезу…

Однажды Ерофеев-старший отвечал на письмо очередного западного переводчика «Москвы–Петушков». Он был против того, чтобы меняли название поэмы, как это было не раз. Не только потому, что это делалось всегда «в высшей степени безвкусно». Ему хотелось, чтобы те, к кому попадет его книга, «знали… место, где двадцать три года назад родился мой единственный сын, где до сих пор живет моя первая жена…».

В поэме Веничка едет к сыну. «А там, за Петушками, где сливаются небо и земля и волчица воет на звезды… там, в дымных и вшивых хоромах… распускается мой младенец, самый пухлый и самый кроткий из всех младенцев». Поворот на сто восемьдесят градусов истории о блудном сыне. У Ерофеева это – возвращение блудного отца.

В.В.: На излете его жизни мы стали более-менее общаться. Я только что вернулся из армии.

Из дневника Ерофеева-отца от 86-го года: «…первый раз позвонил Венька, демобилизовался, было 5–7 подряд долгих звонков, но я не подходил…

Я сегодня послал запрос в Караваевский с/совет (сельсовет, возле Караваево находилась деревня Мышлино, где и жил Ерофеев-младший с матерью. – Прим. ред.). Потому что он звонил и Яне… (тогдашняя подруга Ерофеева. – Прим. ред.), но и ее не было: он только оставил свои “пятна”: “никого у батюшки нет” или “что-то с телефоном у него” (он, стало быть, не знает, что у меня с горлом).

Дура Янка, почему она утром в воскресенье не сказала о моей дурацкой немоте. (Парень спал на Курском вокзале.) Он приехал бы, и все было бы легче».

 

То есть это вы захотели общаться теснее?

В.В.: Я, только я. Венедикт Васильевич был уже очень болен, это сыграло немаловажную роль в том, что я приезжал к нему. В июне 86-го сел на поезд и опять приехал в Москву. Москву знал плохо, плутал около метро «Водный стадион», где он жил, кое-как нашел дом. Венедикт Васильевич обрадовался мне, я стал приезжать к нему. Опять же, смотря с высоты своих лет, понимаю, насколько я глупо себя вел, пьянел безобразно, нес ахинею. И сейчас думаю, насколько же ему было стыдно и противно на меня смотреть. Но он снисходительно ко мне относился, старался оградить от насмешек. Если бы сейчас вернуть то время, я бы читал другие книжки и говорил с ним про другое.

А зачем напивались?

В.В.: Наверное, оттого что мандражировал перед ним всегда, даже в детстве. Не то чтобы я его боялся, а стеснялся, что ли. Совестно мне перед ним было. Было в Венедикте Васильевиче нечто такое, что заставляло всех испытывать это чувство…

У него и радости были другие. Вроде жизнь, на обывательский взгляд, безалаберная, но даже во время скитаний он вел дневники. И не только свои мысли туда записывал и цитировал великих – непременно заносил туда сводки погоды, на каждый день. Для Венедикта Васильевича это что-то значило: почему в прошлом январе 20-го числа было минус восемь, а в этом – минус двадцать восемь. Он выводил какую-то формулу. Он любил точность во всем. Если при нем упоминали имя какого-то писателя, философа, ученого, даже малоизвестного, он тут же выдавал годы его жизни и написанное им, непременно в хронологическом порядке. Последняя любовь Ерофеева, Наталья Шмелькова, вспоминала, что как-то она в разговоре с ним перепутала год пленума, на котором Жданов громил Зощенко и Ахматову, и Венедикту Васильевичу пришлось пить корвалол. Его можно было спросить, что он делал такого-то числа такого-то месяца, и он сказал бы. Может, это любовь к систематизации…

Как врожденный противовес той самой «безалаберности» – чтобы не опрокинуло?

В.В.: Наверное. Желание привести все в систему, даже в мелочах. Если Ерофеев собирал грибы, пересчитывал их и записывал: 8 сыроежек, 16 белых и уйма лисичек. Он любил выращивать цветы и у себя на балконе – балкон был большой, там даже диван умещался, Венедикт Васильевич лежал на нем и делал свои записи – и в Царицыне, где сажал сирень, и в Абрамцеве. Каждое утро считал, сколько листочков появилось на каких-нибудь ипомеях. Вот, к примеру, записи от 80-го года: «27 июня. Продолжают вылезать подсолнухи. Обнаруживаю подосиновик ростом с четвертинку и кучу летних опят. Несколько астр просовываются», «28 июня. Самые шустрые из мальв уже с третьим листом. Все четыре вида астр высыпали, но бедовее всего красно-розовые».

Вот, читаю навскидку из его дневника от того же 80-го года: «Это очень холодно – быть до конца существом обеспеченным. Блажен, кто бедствует». Или: «Все равно содрогаюсь, когда мне говорят в шесть утра принять теплую ванну, кофе с молоком и прочесть свежий номер газеты и прочая».

В.В.: Ему никаких жизненных благ не надо было, он, даже когда у него появился письменный стол, заметил: мол, иногда по-прежнему пишу на коленке.

А вот еще его слова оттуда же: «Ничем не зараженное семейство».

В.В.: Его воротило от «правильных» людей.

 

Отпечаток

В «Петушках» главный герой, то есть сам Ерофеев, говорит: «Ведь если у кого щепетильное сердце…» И мать его позднее отмечала, что из ее пяти детей младший, Венедикт, самый нежный. А в детстве он оказался в детдоме, где с нежной душой сложно было выжить… Как вообще случился этот детский дом в его жизни?

sestra.jpg
Веня с сестрой Ниной и братом Борей. 1941 год

В.В.: После войны его отца – он тогда работал начальником станции – арестовали во второй раз, первый арест был еще до войны. Старшая дочь уже жила отдельно, с матерью оставалось четверо детей – Юрий, Нина, Борис и Венедикт. Мать, как жену «врага народа», на работу никуда не брали, поэтому работал один старший, дежурным по станции. У него, естественно, были все ключи, в том числе и от буфета, где хранился хлеб, который рабочим по карточкам выдавали. Семья бедствовала, и Юрий стал воровать этот хлеб, недостача открылась, причем не хватало всего одной буханки, но парню дали семь лет. И для Ерофеевых наступили просто голодные времена, дети попали в больницу с цингой, и мать уехала в Москву к сестре, устроилась там на работу. Если бы она не уехала, ее саму могли взять. Вскоре младших, Бориса и Венедикта, им было лет девять и восемь соответственно, отвезли в детский дом. Венедикт Васильевич там до восьмого класса жил.

Детдом – это отпечаток на всю жизнь. Из детдома братьев забрал освободившийся отец, через месяц приехала мать.

Отношения с матерью у Ерофеева потом наладились?

В.В.: Отношения были сложными, но он никогда ее не упрекал за свою жизнь в детдоме – он все понимал, обращался к матери исключительно «Анна Андреевна» и на «вы». Когда я должен был появиться на свет, Венедикт Васильевич был уверен, что родится девочка, и хотел назвать ее в честь своей матери Аней.

Бабушка приезжала к нам, когда я был маленьким. Старушка в платочке, дома ничего не делала, со мной гуляла и книги читала с утра до ночи, моя мать таскала их пачками из библиотеки в Караваево, это соседнее село. Приезжал Венедикт Васильевич, матушка моя приходила с работы, они садились и обсуждали книги вместе с Анной Андреевной. Она во время войны была на работе каторжной – киркой отбивала камень для укреплений. И те, кто с ней работал, рассказывали, что, когда давали время отдохнуть, а есть у нее было нечего, она доставала из-за пазухи книгу и читала. Все удивлялись, что ей больше ничего не надо.

Отсюда и запойное чтение ее сына?

В.В.: Да. Он потом во всех местах, куда приезжал, воровал книги в библиотеках. Один из его друзей вспоминал, как застал Венедикта Васильевича за странным занятием: он напихал книжек за пазуху, зажал еще пару под мышками и прохаживался по вагончику, в котором жил, стараясь идти легкой походкой и так, чтобы книжки под одеждой не были заметны. Подошел к столу, расписался, склонившись, на листочке и все той же необремененной походкой вышел из вагончика, аккуратно прикрыв за собой дверь. Это их бригада уезжала из какого-то села, где прокладывала кабель, и Венедикт Васильевич репетировал, как унесет из тамошней библиотеки, где, видно, никого, кроме него и библиотекарши, отродясь не было, девять томов Бунина. Был у Ерофеева такой грех. Например, его сборники поэтов Серебряного века все украденные. Но их тогда почти не читали, поэтому совесть у него была чиста. Венедикт Васильевич, как и его мать, был начитан невероятно. Он и в школе учился на отлично, вспоминал, что, когда единственный раз принес домой четверку, его мать шлепнула. Он единственный из всего школьного выпуска – а у них десятых классов было несколько, он учился в 10 «К», представляете? – окончил школу с золотой медалью. Потом поступил в МГУ, на филологический факультет, первый год учился на одни пятерки, а на второй год началось…

Из ерофеевских «Записок психопата» видно, что он открыл единственно возможный для себя способ существования: читать то, что хочет, лежать на кровати без единой мысли в голове или, наоборот, мучительно докапываться до сути, выпивать, любить, писать свои записки. А в автобиографии Ерофеев вспоминал: отчислили его за то, что не ходил на занятия по военной подготовке.

В.В.: Ерофеев в кирзовых сапогах, в общей серой массе – не представляю. Наверное, Венедикт Васильевич еще и потому менял вузы, чтобы получать отсрочки от армии.

А почему он начал скитаться: какие-то экспедиции, немыслимые работы, вплоть до тех кабельных, на которых были написаны «Петушки»?

В.В.: Сначала все из-за той же армии: если у человека нет постоянного адреса, его неоткуда забирать. И жить надо было на что-то, поэтому Венедикт Васильевич работал там, куда брали человека без документов.

student.JPG
Первокурсник филфака МГУ. 1956 год

У него не было документов?

В.В.: Срок предыдущего паспорта истек, а получить новый он не мог, потому что в армии не служил. Опять же прописки из-за этого не было. Так что он вынужден был не засиживаться на одном месте, работал то кочегаром, то разнорабочим, то приемщиком стеклотары, то в той бригаде, которая кабель прокладывала и переезжала из города в город, то в Среднюю Азию уехал. То есть менял работу, жил в вагончиках и общежитиях.

По поводу общего житья. Вспоминается сразу сцена из «Петушков», когда соседи по комнате спрашивают Веничку, почему он не ходит до ветру, мол, они не слышат, чтобы он, выходя, объявлял об этом. Веничка удивляется, как это можно взять и объявить, что ты туда пошел. А потом встает и идет в сортир, наступает на свою стыдливость ради того, чтобы не унижать людей, но при этом мучается. Ерофеев страдал от того, что вынужден был жить на виду?

В.В.: Он, как видите, умел переводить все это в литературу, но его такая жизнь угнетала. Он был стеснителен, он искал уединенности, а приходилось жить с чужими людьми, например, в тех же общагах среди работяг. К тому же за Ерофеевым везде следовал шлейф из женщин, друзей, а в конце жизни еще и из почитателей.

 

Богиня

Петушки, точнее, деревня Мышлино, где вы с матерью жили, стали для него убежищем?

В.В.: Временным, у него везде были временные прибежища. Он набеги ко мне совершал, чтобы отдохнуть и занятым себя почувствовать, нужным, хотя бы у тещи.

А как в его жизни возникло это «место, где не умолкают птицы ни днем, ни ночью, где ни зимой, ни летом не отцветает жасмин»?

В.В.: Петушки в его жизни возникли из-за моей матери, Валентины Зимаковой. Они вместе учились во Владимирском пединституте. Венедикт Васильевич, когда его отчислили из МГУ, поработал разнорабочим, грузчиком, в геологоразведочной партии, поучился в Орехово-Зуевском пединституте, а потом поступил во Владимирский пед, на заочное отделение. Там с моей матерью и познакомился, она на третьем курсе училась. Матушка говорила, что до Ерофеева ни с кем даже не встречалась. Ну она же из деревни, деревенские раньше блюли себя. Она была красивая: черноволосая, чернобровая.

Галина, жена Ерофеева-младшего: Один из учеников Валентины Васильевны рассказывал мне, как она пришла к ним преподавать литературу, русский и немецкий, они тогда уже заканчивали школу. Она вошла в класс – и все в нее мгновенно влюбились! Богиня! Ходила на высоких каблуках, косу укладывала вокруг головы, обаятельная, умная.

У отца было много поклонниц?

В.В.: Вокруг него ворковали. Частая сцена, которую уже я в молодости наблюдал: Венедикт Васильевич возлежит на диване, опершись на локоть – его любимая поза, – а возле него дамы суетятся: одна что-то рассказывает, другая наливает коньячок, третья гладит его по руке. Правда, когда в каком-то интервью его спросили, как он относится к женщинам, ответил: «Противоречиво».

Галина: Когда он еще учился в МГУ, влюбился в некую даму, которая выведена в «Записках психопата» под именем Антонина Музыкантова. Но это была оскорбительная для него любовь, у них там что-то произошло. Кстати, «Записки психопата» – вещь очень документальная, и Венедикт Васильевич не хотел ее публиковать, говорил, что должно пройти лет двадцать и тогда, наверное, можно будет напечатать… У него еще была большая любовь – Юлия Рунова.

sin1966.jpg
Валентина с сыном Веней. 1966 год
Но ваша мама конкуренцию выдержала?

В.В.: Да, ведь ему никто больше не родил, кроме нее, хотя в 90-е годы объявлялись самозванцы. Он очень ждал девочку, чуть с матушкой не расстался, когда я родился. Хотел меня Кузьмой назвать, матери это имя нравилось, но назвали Венедиктом. Венедикт Васильевич записал для себя, мол, назовем так, а потом разберемся. Я должен был родиться в конце января, а появился на свет 3-го числа. У нас в Мышлине одна бабушка лошадей держала, запрягла их, мать в санях повезли рожать. Мороз, метель, дороги заметены, и дороги-то не было – так, в лесу вырублена просека, лошадь еле-еле через сугробы перелезала.

 

Вот на половинке бумажного листа записанные Венедиктом Васильевичем в конце жизни события того дня: «Каково родить там, когда надо будить тетю Нюшу. Пока она, кряхтя, соберется, запряжет свою лошадь, и путь в мороз через лес – Мышлино, Караваево, Калинино, Воспушка – двенадцать километров чрезвычайно медленно. Зимачихины ногти (Зимачихой Ерофеев шутя называл Валентину, так же звали ее и все их друзья. – Прим. ред.) отпечатались у меня на руке почти на месяц. И полная тьма».

runova.JPG

Галина: Ерофеев женился на Валентине, Юлия замуж вышла, родила дочь, но вот не любила мужа и все. И одна знакомая устроила ей и Ерофееву встречу у себя на квартире, у них с новой силой вспыхнули чувства. Венедикт Васильевич стал от Валентины гулять, она почувствовала это.

 

Набеги

Из дневника В. Ерофеева: «Если сын смотрит на меня две минуты подряд, то что это – хорошо или плохо? Говорят, что неприязненные взгляды всегда короче обожающих; спросить у знатоков... А младенца своего надо заставить приготовить к 50-летию Октября какой-нибудь аттракцион: показывать, например, фиги или на пузе сплясать “Интернационал”».

 

Ваш отец писал в тех же «Петушках»: «Когда тебя нет, мальчик, я совсем одинок…»

В.В.: До моих пяти лет, а я 66-го года рождения, Венедикт Васильевич являлся в Мышлино часто. С подарками: орехами, конфетками какими-то. Но я его знал плохо, потому что приезжал он, как я сказал, набегами. Я рос под влиянием бабки, его тещи, которая все время говорила: «Беспутный твой батюшка», «Что за мужик, который гвоздя забить не умеет» и тому подобное... Уже с начала 70-х мы виделись с ним реже и реже, потому что он стал отправляться в экспедиции, и по мере моего взросления мы общались все меньше. Мы с матерью иногда сами приезжали к нему, туда, где он жил, – в чужие квартиры, на какие-то дачи. Мне так всегда хотелось его увидеть!

Галина: В одном из писем Валентина писала Ерофееву: «А почему мы сына Кузьмой не назвали? Какое красивое имя, правда? Спрашиваю его, что передать тебе, а он отвечает: “Пусть приезжает”»…

В.В.: Он научил меня играть в шахматы, я решал шахматные задачи из «Науки и жизни», побеждал на турнирах, Венедикт Васильевич очень этим гордился. Мы и с ним садились за партию, и я всегда выигрывал, потому что он играл так… лениво. Затем они с моей матушкой начинали выпивать, мама становилась другой, пьянела, и я тянул ее назад, в деревню.

А что вам мать говорила об отце?

В.В.: Она не называла его «твой папа» или «твой отец». Только «Ерофеев». Думаю, из-за того, что воспринимала его немного отстраненно – он был для нее недосягаем. Она как-то писала ему в письме: «Я не знаю, что ты сейчас обо мне думаешь. Иногда меняешься так, что страх охватывает всею». Именно так: «всею», высоким слогом. Он на мою мать сильное влияние оказывал. Ее из института чуть не выгнали из-за него. Он Библию с ней изучал, это в советское-то время. Венчаться с ней якобы хотел. Весь институт на уши поднялся, чтобы помешать этому. Венедикт Васильевич в церковь ходил, но крещен тогда не был, и, думаю, насчет венчания – это он просто слух такой пустил. Ерофеев, он весь в мифах, в легендах, многие из которых сам создавал. Тот же роман «Дмитрий Шостакович». Венедикт Васильевич говорил, что потерял эту рукопись, когда ехал в электричке: выпил, заснул, проснулся уже в тупике, и сетки, в которой лежали тетрадки, записные книжки и две бутылки водки, не было. Кто-то, видно, стащил, из-за водки. Много времени спустя откуда-то выплыли главы из этого романа. Но сомневаюсь, что вообще была эта авоська с двумя бутылками и рукописью. Ерофеев любил подпускать мифы о себе, не ради поддержки внимания к собственной персоне – это его не интересовало, – а от азарта.

А какой была деревня Мышлино в те годы, когда Ерофеев туда приезжал?

В.В.: Глухой. А стала еще глуше. Совхоз развалился, асфальт разбит, от скотного двора остались одни столбы, даже стены растащили, а это место знаменательное: там, в «Петушках» происходит вся революция. В поэме описаны реальные места. Ерофеев этот путь – от Пекши до Мышлина, около 30 километров – часто проходил пешком, потому что автобусов не было, дороги развозило, особенно по весне и осени.

Он был настолько легким на ногу, что 30 километров мог пройти?

В.В.: Так он не пустой шел. Возле каждого магазина останавливался. Любил выпить с каким-нибудь трактористом и найти что-то веселое в этом трактористе, в его речи, интонациях. Он в записной книжке, например, отметил: «Не забыть паломского дурашку». Это ходил недалеко от нас, в Паломах, Толя-дурачок, который дрова колол за кусок хлеба, нас бабки им пугали, а он оказался добрым, невинным. Вся грудь у него была в значках, среди них – «поплавок», значок об окончании вуза. Ерофеев и сам был отчасти юродивым, оттого еще Толя вызывал у него такой интерес. Так что путь до Мышлина он любил, часто шел им с приятелями, которых вез к нам. Когда уже пустили автобусы, он выходил на остановку раньше и шел пешком.

А есть у вас какое-то мгновенное впечатление от его приезда? Вот появляется Венедикт Васильевич – какой?

В.В.: Он был высоким, 1 м 96 см. Иногда приезжал к нам с другом, Игорем Авдиевым, который выведен в «Петушках» как «черноусый», тот, что подсаживается к Веничке в электричке со своей, в отличие от некоторых персонажей, бутылкой. Авдиев был тоже высоким, когда они приезжали к нам, появлялись из «пазика» сложенные чуть ли не пополам. Распрямлялись, и шли по деревне два огромных красавца.

 

Как все происходило в той мышлинской избе, когда там жил Ерофеев и наведывались к нему друзья, вспоминал Авдиев. Он писал о своем первом приезде:

«Бессердечно остроумные, немилосердно парадоксальные обвинения обрушивались на новичка. Неофит барахтался: обижался, гневался, заносился от гордости и срывался в отчаянье. Не одного слабака, дурака, стукача – заплеванного и измордованного – выплескивали, как помои, за порог, и он исчезал…

На каком-то стаканчике и после очередного выверта издевательств я с кухонным ножом бросился на Веню. Тихонов (друг Ерофеева, которому посвящена поэма “Москва–Петушки”. – Прим. ред.) точно выбил нож. Веня сидел задумчивый, мял пальцами кончик носа. Очнулся и лениво протянул: “Ну-ну! Зачем ты, Вадя, помешал дураку. Может, у него единственный в его жизни искренний взлет”. Младенец заплакал…

Утром я проснулся от пристального взгляда (обиженный Авдиев спал в нетопленой половине избы. – Прим. ред.)... По бревенчатым заиндевевшим стенам висели портреты – Вагнер, Сибелиус, Брамс, Дворжак…

…увидел ящик, который мне служил подушкой. Ящик был доверху набит тетрадями и блокнотами. Я взял одну тетрадь, другую. Гекзаметры, ямбы, рондели, газели, хокку, дольники, верлибр, триолеты…

Тетрадей было множество, блокнотиков не счесть. Тут была антология всей-всей мировой поэзии… Тетради с набросками «философии для детей»… Тетради с «мировой историей для детей»: гирлянды исторических дат, причудливо развешанные и переплетенные, затейливо прокомментированные… «История литературы для детей»…

Веня был скрыт где-то на печи как “разумное, доброе, вечное”… Зимачиха хохотала. Младенец скулил. Теща Кузьминична ворчала: “У вшивого Тришки – одни паршивые книжки”…

Я выпил, оттаял и стал сентиментальным. Мне захотелось плакать: от тепла печного и человеческого, от раскаяния в дурном и алкания блага. Мне захотелось рассказать Вене свою душу. Как я потом понимал девок, влюблявшихся в Веню опрометью, сломя голову и всей душой!

Скоро стали плясать под Грига и Дворжака. Зимачиха плясала, подбрасывая валенки с ног под потолок. Тихонов меланхолично крутил бедрами па рок-н-ролла. Я скакал, тормоша Борю (Борис Сорокин, друг Ерофеева. – Прим. ред.). Младенец подпрыгивал в кроватке. Веня задумчиво и неодобрительно смотрел с печи и потом обронил:

– Я не плясал уже лет этак двадцать пять. Да, лет двадцать пять тому я еще мог плясать. И вообще мне уже лет с двенадцати стало не смешно то, что очень смешит всех моих современников…

Водочка кончилась. Надо было бежать или в Паломы два километра, или в Караваево – три. Кому бежать? Решили читать стихи – кто ошибется, тому бежать».     

 

И как Венедикт Васильевич со своим, мягко выражаясь, особенным взглядом на жизнь вас воспитывал?

В.В.: Мне очень нравилось, как он проверял мой школьный дневник. Если он видел четверку или тройку… Он не ругался, но одного взгляда, с которым листал дневник, было достаточно, чтобы я опустил глаза. Литературу и русский язык, кстати, вела моя матушка, она мне пятерок не ставила.

А когда вы узнали, что ваш отец – большой писатель?

В.В.: В 82-м году он мне привез свои книжки, которые издали за границей еще в 70-е. Я учился в Петушках, в 9-м или 10-м классе. Ну, конечно, мне надо было показать эти книги всем. Хотя «Петушки» я прочел вдумчиво, уже будучи двадцатилетним дураком.     

 

Скитания

Жизнь Ерофеева после выхода книги за рубежом сильно изменилась?

В.В.: У него до этого были неприятности из-за того, что жил без документов и прописки и в армии не служил. Он скрывался в Царицыне, прятала его знакомая, которая жила рядом, в главном доме. Ерофеева поселили в садовом флигеле. У него в дневнике есть о том, как он через форточку, чтобы никто не увидел, залезает в этот домик. Спал там под матрасами, потому что флигель не отапливался. Однажды в этом холоде, без еды провел почти двое суток. Потом пришла хозяйка, отвела его в дом, там было тепло, топилась печка, Светлана воду нагрела, он помылся, она накормила его… Он в этом флигеле полгода прожил.

Его же, как я сказал, нигде в покое не оставляли. Венедикт Васильевич такой случай рассказывал. В нашем Мышлине не было магазина, и они с моей матерью поехали за продуктами в Караваево. Возвращались на каком-то тракторе и увидели, что в огромной луже на повороте к Мышлину торчит черная «Волга». Ерофеев вылез из автобуса и вместе с другими толкал эту машину. Затем пришли домой, там все перевернуто – был обыск, Наталья Кузьминична, бабушка, рассказала, что Венедикта Васильевича искали. Кстати, соседей спрашивали, где Ерофеев, вся деревня знала, что он там, и никто не выдал! Оказывается, на той «Волге», которую он из лужи выталкивал, к нему из КГБ приезжали.

Это уже было после того, как «Петушки» издали за границей. Да, самые сложные годы Венедикта Васильевича – 73-й, 74-й, 75-й. Мы с матушкой навещали его в Москве, он был бесприютным, ночевал то у одних друзей, то у других. Ему тяжело было, потому что он боялся обременять собой людей. Он как-то пришел в гости к Ольге Седаковой (поэт, переводчик. – Прим. ред.), дома у него по-прежнему не было, остался ночевать. Квартирка была маленькая, поэтому его положили спать на кухне, а там до этого курили и открыли балкон. И Венедикт Васильевич всю ночь лежал при открытом балконе, это зимой, в мороз, промерз, ни минуты не уснул. Утром сказал, что не знал – может, они всегда так проветривают. Разбудить хозяев и спросить разрешения закрыть балкон – ему бы и в голову такое не пришло. Это в его духе. Он был настолько стеснительным, что никто не помнил его жующим, особенно жадно жующим, думали даже: ест он вообще что-нибудь или нет.

А паспорт Ерофеев, в конце концов, получил?

В.В.: Он отправился в очередную экспедицию, в Среднюю Азию. Там пришел в милицию, написал заявление, что у него в дороге украли паспорт, и ему выслали новый. А когда вернулся из Средней Азии, знакомые попросили одну женщину, Галину Носову, приютить его. Она приютила. Мать Галины была замужем за крупным чиновником, тот посодействовал, чтобы сделали военный билет Венедикту Васильевичу. Галя в это время прятала Ерофеева на даче математика Бориса Делоне в Абрамцеве. Дед был бессребреником, для него первейшей едой были чай и черный хлеб. Он дружил с Капицей, отцом, а тот – с Андроповым, к нему и обратились за помощью, и Ерофеева на какое-то время оставили в покое.

Кстати, Венедикт Васильевич отплатил за помощь. Внук Делоне, Вадим, и его жена Ирина были диссидентами и пострадали за свою деятельность. Эмигрировали, бедствовали, у них родился ребенок, заболел и в месячном возрасте умер из-за того, что у родителей не было средств на его лечение. Вадим от отчаяния начал пить. А у деда здесь деньги были, но послать их внуку он, естественно, не мог. Так вот Ерофеев предложил Ирине похлопотать насчет гонораров за «Петушки», чтобы они могли на эти деньги жить. А дед Вадима фактически спасал Венедикта Васильевича здесь. В Абрамцеве, Ерофееву жилось лучше всего, это видно по записным книжкам. Он огород сажал, цветы, обожал цветы сажать… Но дача была государственной, оформлять ее на себя Борис Николаевич и не думал, и, когда он умер, Ерофееву пришлось оттуда уехать. Он какое-то время пожил на другой даче, у художника Грабаря.

Чем-то эта многолетняя бездомность и оторванность от Москвы должны были закончиться?

Галина: Он неожиданно женился на Носовой, которая вскоре пропишет его у себя. На свадьбу Венедикт Васильевич позвал Юлию, ту самую свою любовь, букву «ю», и сидел с ней за столом как жених с невестой, и вместо первой брачной ночи с ней уехал.

В.В.: Это в стиле Ерофеева: что-то такое невообразимое совершить. Он же говорил, что у него мечта – собрать жен-мужей, запихать в ту же комнату их любовников и любовниц и посмотреть, что будет. Он и матушку мою приглашал на свадьбу, но она не поехала: она женщина была приземленная.

 

«Блажен, кто бедствует»

Но благодаря женитьбе он обрел элементарный человеческий покой?

Галина: Венедикту Васильевичу, хотя Носова много для него сделала, тяжело жилось с ней, особенно в моменты ее кризисов: она была психически больным человеком. Когда он запивал, она вызывала ему врачей из психбольницы, а врачи забирали ее. Галя в периоды обострений стены исписывала математическими формулами – она по образованию была статистиком, кандидатом наук, – книги его исписывала. У Ерофеева была богатая фонотека, он любил классическую музыку, Сибелиуса, называл его «земляком», потому что тот тоже северянин. Он пластинки подбирал еще и по исполнителям, настолько понимал музыку, он вообще ставил ее выше всех прочих искусств. Галя и пластинки эти исписывала.

kabul2.JPG
"Помолчи, не проникай, я сам знаю свои сроки, не вводи свои танки в мой Кабул". Конец 80-х
А государство его оставило в покое?

В.В.: К Ерофееву регулярно приходил участковый, и, если Венедикт Васильевич не работал, его забирали в «Кащенко». Ему грозили даже, что поместят его на шесть месяцев в ЛТП (лечебно-трудовой профилакторий. – Прим. ред.), а потом выпишут из Москвы и отправят за 101-й километр. Это могли быть Петушки. Когда Венедикту Васильевичу сделали первую операцию на горле – у него был рак – и он лежал, не разговаривал, к нему пришел участковый и орал: «Ты, сука немая, молчишь?» И отправил его в «Кащенко». Врачи были в ужасе от того, что к ним привезли онкологического больного.

Как он общался после операции?

В.В.: У него всегда были под рукой блокнотики, он мне, например, писал в них вопросы, и я должен был дать пространные ответы. В 88-м Венедикту Васильевичу привезли из-за границы аппарат, который усиливал голос, он подставлял аппарат к горлу и говорил. Каково ему это было при его стеснительности, если еще здоровым он застегивал рубашку на все пуговицы? И его характерный жест – прикрывать горло, словно проверяя, застегнут ворот или нет. Его смущал этот аппарат, который привлекал внимание к его болезни. И от потери голоса Венедикт Васильевич страдал, у него же был замечательный баритон. Пять лет болезни, несколько операций, боли постоянные, запрет на спиртное к тому же… Он пишет, например: «Пить можно все, есть nihil, дьявольски больно. К концу лета пройдет…»

Он стоически переносил свою болезнь?

В.В.: Никто так не любил жизнь, как Венедикт Васильевич. У него в дневнике есть что-то вроде такого: дожил ты, Ерофеев, до первых цветов. Это он лежал в онкоцентре и увидел из окна мать-и-мачеху на зеленом склоне.

 

У Ерофеева в записной книжке есть такая фраза: «Славная девчонка Марина». Он заметил, что она слово «Беда» писала с большой буквы. А у него – Горе с большой. «Но поскольку его Горе было не бытовым горем, – вспоминает Ольга Седакова,–- он был скорее веселым человеком, и уж совсем не угрюмым. Его необыкновенно легко можно было рассмешить, и смеялся он до упаду, до слез, приговаривая: “Матушка Царица Небесная!” Кто-то заметил:

- Ты, Веничка, смеешься, как будто у тебя ни одного смертного греха за душой.

И Вадя Тихонов… нашелся:

–- У него все грехи бессмертные».

 

Галина: В том, что он стоически переносил свою болезнь, играло свою роль, по-моему, не только жизнелюбие: в Ерофееве очень чувствовалось его христианство, вера в то, что все нужно пронести до конца. Рассказывают, что он еще в молодости, по содействию знакомого священника, ездил в Александро-Невскую лавру и два месяца там учился, пел в церковном хоре. А потом и эту учебу бросил.

Он знал Библию?

В.В.: Наизусть, после двух прочтений, у него память феноменальная была, и в произведениях у него много религиозных рассуждений. Крестился он уже в зрелом возрасте. В католичество. Те, кто его знал, не понимали, почему именно в католичество. Он говорил, что в православии маловато юмора, и в этих словах – чистый Ерофеев, хотя, может, их ему и приписывают. Тема его веры – очень сложная. Седакова вспоминает, как он сказал ей про религиозных неофитов: «Я хотел пройти пешком, а они вскочили на трамвай». Но сокровенными размышлениями он ни с кем не делился.

У Ерофеева была надежда на выздоровление?

В.В.: Ему в 86-м прислали из Сорбонны два приглашения: одно – преподавать, второе, от главного хирурга-онколога университета – лечиться, французы пообещали, что поставят его на ноги. А Венедикта Васильевича не выпустили из страны: нашли перерыв в стаже, который случился в начале 60-х годов. Венедикт Васильевич был шокирован и отказом, и формулировкой.

Народу вокруг Ерофеева в его последние годы было много?

В.В.: Стали наплывать всяческие писатели, приносили свои стихи, прозу. Он некоторым откровенно говорил: «Мне это читать нельзя: мне блевать нельзя» – у него была вырезана гортань. Его в покое не оставляли. Вот его запись того времени, сделанная в больнице: «Я к вечеру устаю. Утром я охотнейшим образом пописываю, почитываю, делаю крепкие чаи, гуляю. А гости меня выдыхают».

И женщины «выдыхали»?

Галина: У него появилась большая любовь – Наталья Шмелькова, художница и муза художников. Она была в гостях по соседству, зашла к Ерофееву попросить автограф, он был пьян, и Наталья осталась, чтобы присмотреть за ним. Он потом ждал каждого ее звонка, ее прихода, звал ее к себе, когда жил в Абрамцеве. Наталья стала фактически женой Ерофеева, притом что он по-прежнему жил в одной квартире с Галиной. И Галина терпела: эта новая любовь облегчала состояние Венедикта Васильевича. Обе женщины по очереди ходили к нему в больницу.

«А веселиться я не люблю. Я человек бесшалостный... Веня пил элениум и сажал дельфиниум... Я никогда ни в чем не растворяюсь... Если даже нагреть до кипения и пр. - не растворяюсь без осадка» 

Из дневников. 1979-1980 годы


 

Эпилог

- А как жила Валентина, его первая, мышлинская жена?

Галина: Она несколько лет не знала, жив он или нет. Это было задолго до его болезни. Он исчез из жизни Валентины где-то в 77-м и появился только в 82-м.

В.В.: С Яночкой приехал, с очередной пассией…

Ваша мать все еще его любила?

В.В.: Думаю, она любила его до конца своих дней.

Галина. У нее в одном из писем есть примерно такие слова: «Целую руки твои очень красивые, Венька, какой ты необыкновенный!» Или: «Помню всегда тебя, красивый Ерофеич, даже завидую, что ты такой». Мне кажется, она спилась только из-за того, что рассталась с Ерофеевым.

В.В.: Да уж… К вину он ее пристрастил, да и к сигаретам тоже. Но если ты пил с Ерофеевым, ты обязан был умнеть, не говорить глупостей, пошлостей. У него ведь в «Вальпургиевой ночи» сказано: «Мы с ним пили, пили, пили… чтобы привести головы в ясность». А без Ерофеева у матушки все покатилось по наклонной.

Галина: Вень, она еще в такую изоляцию попала: Мышлино, деревня глухая…

В.В.: С Ерофеевым и в Мышлине было хорошо. Он должен был быть рядом. Когда его рядом не стало, стал разворачиваться гибельный сюжет. У матери началась элементарная пьянка, хотя книги она читала до последнего. Да, она прикоснулась к Ерофееву, но, кажется, обожглась и тихо отошла в сторону. Она умерла через десять лет после Венедикта Васильевича, и тоже в мае, и тоже в пятницу.

А как вы с ним общались?

В.В.: На правах сына я мог пойти с Венедиктом Васильевичем на какую-нибудь премьеру, сидеть с ним в первых рядах, или шлепнуть с ним «по маленькой». Выпили, посмеялись, «расскажи что-нибудь веселое про свою деревню»… Я пытался его рассмешить, рассказывал, как там бражку все ставят и обходят «сухой закон». Или читал ему детские страшилки вроде «Маленький мальчик гранату нашел…», он меня всегда просил новых привезти. И я, как дурак, у всех выспрашивал, привозил, он записывал. Он понял, что из меня ничего путного не выйдет, и чего со мной было откровенничать? Венедикт Васильевич близко меня к себе не подпускал – позволял быть рядом. Так что беседы наши были обыденными, и то когда он опять после трехлетнего молчания смог говорить. Не посвящал он меня особенно в свою жизнь.

Может быть, думал, зачем двадцатилетнему парню такой груз – вся его, Венедикта Васильевича, жизнь? И ведь заметил же он, что его «нормальное положение – закрытое, как у шлагбаума».

В.В.: Да, он если с кем и откровенничал, то, думаю, только с Владимиром Муравьевым (переводчик и литературный критик. – Прим. ред.), с которым познакомился, еще учась в МГУ. Хотя Венедикт Васильевич был общителен, и все попадали под его обаяние. Если он отзывался о каком-то произведении, как, извините, о «дерьме», то больше никто об этом не заикался. Он пресекал на корню всякие непристойности, проявления человеческой низости, не любил и другой крайности – пафоса, высокопарные разговоры сворачивал. Никогда не резко, просто говорил, например: «А вот у меня есть идея…» – и предлагал выпить. Он пошлости не терпел. Все «Петушки»-то – о желании человека уединиться, отстраниться от грубости мира.

Такие люди назывались «лишними». Может, он поэтому и чувствовал себя всегда как при конце жизни.

Вы присутствовали при его кончине?

В.В.: Да. Он три дня не приходил в сознание… Открыл глаза, голубые, бездонные, и через семь минут умер, тихо.

Автор: Ирина Кравченко

фото: Виктор Баженов; личные архивы Н.В. Фроловой (Ерофеевой), Г. Ерофеевой


Похожие публикации

  • Хозяева земли русской
    Хозяева земли русской
    Историк Андрей Буровский – о взлётах и падениях династий Рюриковичей и Романовых
  • Тонкая овчинка
    Тонкая овчинка
    Далида её звали, как будто кто-то напевает: «Да-ли-да… Дали-дали-да». Лёгкая мелодия, чего никак не скажешь о ней самой: музыка её жизни временами переходила в тяжёлый рок и слишком часто звучала как траурный марш. Далида сделала невозможное: после Эдит Пиаф она сумела обольстить Францию. Но заплатила за эту любовь самую большую цену, какую только может дать женщина. Какую?
  • Светлый полюс магнита
    Светлый полюс магнита
    Первые красавицы страны мечтали занять место жены поэта Вознесенского. Одна Татьяна Самойлова чего стоит. А он выбрал Зою, которая была на тот момент благополучно замужем. Причём он сразу угадал в ней нечто такое, из-за чего добивался её страстно, упорно, категорично. Они прожили вместе 45 лет, не превратив совместную жизнь ни в испытание, ни в жертвоприношение. Благодаря чему?
Yankovsky.jpg

redmond.gif


blum.png