Радио "Стори FM"
Navka.jpg

ara.png honor 2.jpg

Хайме Гарсиа Маркес: «Гением в нашей семье должен был стать Энрике. Он родился на год позднее Габо, но во всём хотел быть первым. И в отличие от Габриеля всегда любил быть в центре внимания. Он был заводилой в играх. Потом он любил женщин, хотел быть и здесь первым. Энрике был шумный и заводной, здорово танцевал и пел. И мы все думали, что именно он выбьется в люди. А слава пришла к Габриелю. После того как Габриель получил Нобеля за свой роман «Сто лет одиночества», я сказал Энрике: до премии ты был гением в семье, а теперь им стал Габо. А Энрике невозмутимо ответил: я им и остался, просто мой гениальный брат получил более широкую известность».

brat.jpg
Хайме Гарсиа Маркес рассказывает о брате

Габриель Гарсиа Маркес родился в стране третьего мира с  непредсказуемым настоящим и будущим. В семье, где потом появилось ещё десять детей, в небольшом провинциальном городке, без единого шанса на успех. Полжизни был чудовищно беден, потом стал невероятно богат. 

В конце жизни у Маркеса было семь домов в пяти странах мира, и он иногда соглашался (а чаще отказывался) дать двадцатиминутное интервью за пятьдесят тысяч долларов. Помогал бедным, давал деньги на культуру. И с детства не любил публичность. Одевался ярко, жил не как все. Необычный, непредсказуемый, абсолютно свободный. Обожаемый всеми и очень одинокий. Проживший одну жизнь и придумавший себе ещё несколько.

Хайме Гарсиа Маркес: «Я родился, когда Габо было тринадцать лет, и он стал моим крёстным. Я был восьмым ребёнком в семье. Много детей – обычное явление для Колумбии, тем более в те времена. В деревнях и небольших городах люди днём работают, а вечером они могут только посмотреть кино или заняться сексом, поскольку больше нечем себя занять. Сейчас хоть контрацептивы существуют, а тогда их не было. 

Когда я приобрёл здравый смысл, Габо уже было двадцать, и, если честно, он был для меня самым обычным человеком, ничем не отличался от других людей. Меня часто спрашивают – когда вы поняли, что ваш брат гений? Я никогда этого не понимал. На мой взгляд, он был такой, как  мы. Дело в том, что мои братья и сёстры все были замечательными писателями. Отец любил читать нам вслух, в доме даже было специальное место для чтений и бесед, называлось «Приятный уголок». Правда, все эти чтения касались только младших детей, Габо уже вырос к этому времени. 

Весь мир знает, что его вырастили бабушка Транкилина и дед Николас, с них даже списаны характеры персонажей его главных романов. Младший брат Элихио стал знаменитым писателем, не таким, как Маркес, но тоже очень известным. Он подписывал свои книги Элихио Гарсиа, чтобы исключить сравнения со старшим братом. Единственный человек, далёкий от литературы, – это я, не могу даже любовное письмо написать. Я просто инженер, строитель. Я никто, а мой брат – важный человек. Я очень горжусь им. Я очень люблю его. Я даже старался рассмотреть в нем гениальность, но ничего не получалось, как я ни старался. Может, я просто не знаю, как должен выглядеть гений? 

Вот Гюнтер Грасс, например, писал, что ай-кью Маркеса на уровне гениальности. Но этот ай-кью не был написан у Габо на лице. Он был просто умным, хорошим, делал для всей семьи много добра. Например, Габито считал, что я подвергаюсь очень большому риску со стороны партизан, живя в Санта-Марте, и больше десяти лет назад по его настоянию я бросил работу и переехал в Картахену. Здесь я получил должность в фонде, поддерживающем журналистику, стал заместителем директора. 

Фонд работает для всей Латинской Америки, и его главная задача – научить молодых журналистов профессиональной этике. Для этого мы проводим семинары и мастер-классы. Президентом фонда был Габриель, после его смерти я продолжаю управлять всей работой. Вот вы сказали, что полгода не могли до меня дозвониться, – это так, телефон всё время перегружен, а писем приходит столько, что я не успеваю отвечать на личные».

Картахена, куда мы прилетели из Боготы и  где живёт Хайме, прекрасный и самобытный город на берегу Карибского моря. Когда проезжаешь мимо его дома на машине, брызги с океана летят прямо в лобовое стекло. Воздух звенит от жары. Как описать звенящую жару? Биограф писателя Джеральд Мартин рассказывал, что, когда Габито был ещё совсем маленьким, дед привёл его в магазин посмотреть на мороженую рыбу, лежащую во льду. Габриель протянул руку и дотронулся до льда. Через много лет Маркес вспомнит об этом так: «Я тронул его и будто обжёгся». 

А потом ему нужно было написать про лёд в первом предложении романа «Сто лет одиночества», потому что в самом жарком городе на земле лёд – это чудо. «Не будь он обжигающим, книга не получилась бы. Сразу стало ясно, насколько там было жарко, и больше не было нужды это упоминать. Лёд создал атмосферу», – вспоминал Маркес в 1996 году. Вот такая жара стоит в Картахене, а ещё там цветут бугенвиллеи и миндальные деревья, бензиновые автомобили обгоняют повозки, запряжённые лошадьми. Или мне это приснилось? 

После возвращения из Колумбии я поняла, что с трудом отличаю реальность от вымысла. Эффект магического реализма. В этом весь Маркес – повелитель мира, в котором воздух звенит от жары и жизнь рябит, расплывается в мареве событий. И от неопределённости можно получить удовольствие, и в недосказанности есть особая прелесть. То ли была встреча, то ли нет, то ли случилась любовь, то ли не случилась… 

Вообще, нельзя верить ничему, что связано с Маркесом. Всё запутано, всё неуловимо, во всём какая-то недоговорённость. Как за занавеской из прозрачного тюля. Не было случая, чтобы он одинаково рассказал одну и ту же историю. Биографы и журналисты, получившие от него редкие интервью, бьются за подлинность принадлежащим им фактов, но никто не знает наверняка даже самую простую историю – историю знакомства Габриеля со своей будущей женой Мерседес. Их встреча, когда девушке было девять лет, а Габо четырнадцать, до сих пор овеяна тайной. Я читала несколько вариантов, и все «из уст самого Маркеса». И как было на самом деле − не узнать никогда. Разве только додумать, досочинить.

Хайме Гарсиа Маркес: «Да, они познакомились, когда были очень молоды. Говорят, что на танцплощадке. Мерседес была редкой красавицей, с широкими скулами и раскосыми глазами. Известно, что в ней течёт египетская кровь. Молодые люди влюбились друг в друга. Но не стали сразу парой. Габриель сказал, что во что бы то ни стало женится на ней, только надо подождать, пока Мерседес закончит школу. Та ответила что-то в духе «там видно будет», но всем рассказывала с тех пор, что её будущий муж скоро за ней приедет. А Габо уехал учиться в Боготу. И учился в столице не только наукам, но и другим премудростям и радостям земной жизни. 

Мерседес это нисколько не смущало – она ждала жениха и ни на минуту не усомнилась, что Габо выполнит своё обещание. Так и случилось. Помолвка длилась три года, а потом он вернулся и женился на ней. Мерседес была подругой нашей сестры Айды, она и познакомила её с Габито. Айды уже нет, и не у кого спросить, как было на самом деле, но это очень красивая история, она имеет право на существование».

Мерседес  живёт в Мексике. В здравом уме и памяти. Умеет разговаривать и пользоваться телефоном. Но любые попытки интервью обречены на провал. Мерседес не уступает мужу по части строптивости и, главное, совершенно  не хочет тратить остаток жизни на рассказы о ней, уже прожитой. Считает, что это гораздо лучше удалось её мужу. И даже он предпочитал беседе с журналистами письменный стол и чистый лист бумаги. Так сказал мне Хайме. 

kniga.jpg
 

Хайме Гарсиа Маркес: «В семье много историй про маленького Габито. И никто уже не может отличить реальность от вымысла. Он сам вёл счёт своих воспоминаний с двух лет, когда впервые увидел светофор. Это случилось вскоре после того, как мама родила своего третьего ребёнка –  нашу сестру Маргариту, и дедушка с бабушкой привезли Габито из Аракатаки, где он рос, в Барранкилью – в гости к маме. Это путешествие  ему запомнилось увиденным светофором. Через год родилась Айда Роса, и Габито снова повезли в Барранкилью. В эту поездку он увидел самолёт и впервые услышал имя Боливар, поскольку Айда появилась на свет 17 декабря –  ровно через сто лет после смерти великого освободителя, и в Барранкилье, как и во всей Латинской Америке, шумно отмечали годовщину его смерти. 

Ни папу, ни маму маленький Габито, видимо, не запомнил, но был очень рад, когда в тот последний визит к матери Транкилина забрала у дочери малышку Маргариту и настояла, чтобы хилая и замкнутая сестрёнка поехала вместе с Габо – мальчик тоже не мог похвастаться здоровьем и часто болел – в Аракатаку и воспитывалась там вместе с ним. Наша мама, занятая делами и уставшая от бесконечных переездов, которые то и дело затевал отец, не сильно сопротивлялась. Габо и Маргарита уехали к бабушке с дедушкой, и впервые Габито увидел мать, когда ему было семь лет. Она появилась в комнате в окружении пяти-шести каких-то других женщин, и Габриель понятия не имел, которая  из них его мать, пока та не позвала его жестом.

Мне трудно рассказать что-то новое про брата, его жизнь исследована вдоль и поперёк. Весь мир знает, что Габо и его дед обожали друг друга и что мир романов Маркеса – мир дедушки Николаса, которого он считал героем. Маргарита нам рассказывала, что Габито всегда был рядом с дедом и, слушая его рассказы о прошедших сражениях, забывал обо всём. 

Однажды из Сьенаги, говорила Маргарита, приехал друг деда, с которым они вместе воевали в Тысячедневной войне. Габито, как всегда весь обратившийся в слух, стоял около мужчин. Потом выяснилось, что ножкой стула, на который усадили гостя, придавили башмак мальчика, но он молча терпел, пока визит не закончился, боялся, что, если он подаст голос, его заметят и выгонят из комнаты. На протяжении десяти лет дед каждый месяц отмечал день рождения Габито, каждый день гулял с ним по городу и потакал всем его капризам. Дед отдал его в школу  Монтессори. До сих пор этот метод считается  лучшим для раскрытия творческого потенциала и индивидуальности ребёнка. 

Сам Габриель позже скажет, что это была своего рода «игра в жизнь». Его первая учительница, красавица Роса Элена Фергюссон (говорят, она была первой любовницей нашего отца в Аракатаке, да и сам Гарсиа Маркес во многом ходил в школу ради удовольствия увидеть её), рассказывала потом, что самым главным для Габито было первым выполнить задание. Он испытывал от этого неимоверную гордость. Именно Роса привила ему две самые важные привычки, которым Маркес неукоснительно следовал всю жизнь: аккуратность и стремление писать без ошибок.

Дед не научил Габито читать, но привил любовь к рисованию. Он даже разрешал ему рисовать на стенах своего дома. Известно, что Габо перерисовал в картинках рассказы из газет полковника. Ещё дед любил водить его в кино, а потом Габо должен был пересказать ему сюжет просмотренного фильма. Тот хотел убедиться, что ребёнок всё понял. Габито хорошо помнил, как они ходили на «Дракулу». Кино, особенно звуковое, приводило Габито в восторг. Я думаю, что он, конечно, сначала узнавал жизнь из фильмов, только потом – из книг».

Распрекрасная жизнь для ребёнка, о которой можно только мечтать! Но почему же тогда сам Маркес напишет, что его детство было соткано из одиночества? Почему своё пребывание в Аракатаке он называет мучительным и тревожным? Почему столько щемящей тоски в тех главах его знаменитого романа, где речь идёт о самых ранних годах жизни героя? Почему его самого всю жизнь преследовал страх – страх перед призраками, страх темноты, страх насилия, страх суеверия, страх быть отвергнутым? 

Наверное, когда гремит гром или льётся дождь и ты просыпаешься один в детской кроватке, только руки мамы могут успокоить и спасти. Много лет спустя в интервью сестра Маркеса Луиса скажет: «Иногда мне кажется, что Габито сразу родился старым. 

Уже в детстве он знал так много о жизни, что казался маленьким старичком. Мы его так и называли – маленький старичок». Те, кто знали Маркеса, пишут, что всегда, на протяжении всей жизни, его друзьями становились люди более старшего возраста и более знающие, чем он сам. Джеральд Мартин заметил, что, несмотря на свои левые взгляды, дружбу с Фиделем Кастро, приверженность либерализму и социализму, он  выбирал себе в товарищи и попутчики тех, в ком власть и авторитет сочетаются с мудростью. И всегда стремился возвратиться в мир своего деда. «Дед был единственным человеком в доме, кого я не боялся, – писал Маркес. – Я чувствовал, что он понимает меня и думает о моём будущем». Дед в свою очередь был убеждён, что его внук, несмотря на впечатлительность, рождён для великих дел.

Этот хрупкий мир рухнул в 1935 году. Однажды в шесть часов утра Николас, которому было уже за семьдесят, приставил к стене дома лестницу и полез за домашним попугаем, запутавшимся в мешковине. Мешковина прикрывала баки с водой, чтобы туда не нападали манговые листья. Дед оступился, упал на землю и потерял сознание. Вскоре он умер. Габито в это время уже жил в Синсе (таком же маленьком городе, как и Аракатака) и узнал о смерти деда случайно – подслушал   разговор отца с бабушкой. Через много лет Маркес напишет, что не мог плакать. Потому что при живых отце и матери он почувствовал себя полным сиротой.

Хайме Гарсиа Маркес: «Габо очень любил музыку, хорошо пел. Известна  история про то, как Энрике и Габриель, которому в то время было одиннадцать лет, приняли участие в местном музыкальном конкурсе − Энрике играл на гитаре, а Габито пел. Они победили в конкурсе, а на выигранные деньги мама им сшила длинные брюки. Мать очень хотела, чтобы из детей хоть что-то получилось, чтобы им не пришлось бедствовать. 

Например, она уговорила нашего артачащегося отца отослать Габриеля в школу Сан-Хосе в Барранкилье, потому что  считала, что там растят губернаторов. Потом она точно так же будет настаивать, чтобы Маркес учился юриспруденции в Боготе, а Габито будет делать вид, что учится, хотя его уже в то время занимали совершенно другие вещи − литература и журналистика».


Известно, что сам Маркес воспринимал школу как тюрьму. Много позже он напишет: «Мне претила сама мысль, что я должен жить по звонку, однако это была единственная возможность с тринадцати лет вести вольную жизнь и оставаться в хороших отношениях с родителями».    


Получается, что Маркес, как и многие дети, учился потому, что не хотел огорчать мать. Ходил в школу, чтобы она была спокойна. И это – несмотря на обиду. Все, кто знал его в это время, вспоминают, что единственное, чего он не выносил совершенно, – это спорт и драки. На перемене сидел в тени и читал, пока другие играли в футбол. Как большинство «ботаников», Габо научился быть забавным и давать отпор. Но всё-таки он выделялся среди сверстников. 

Отец Маркеса в одном из интервью скажет: «У него было что-то вроде шизофрении, сопровождающейся жуткими вспышками раздражения. Однажды он швырнул чернильницу в священника». 

Отец-аптекарь абсолютно серьёзно обсуждал план сделать мальчику трепанацию черепа, «чтобы охладить его пыл», а бедный Габито, слушая это, цепенел от ужаса. Неожиданный рецепт от этих вспышек гнева предложил единокровный брат Абелардо, прямо заявив, что Габито нужно «просто потрахаться». И стал присылать к нему услужливых молодых женщин, с которыми Маркес и познавал премудрости секса, пока его сверстники молились Деве Марии. 

Это помогло Габриелю почувствовать себя мачо, преодолеть многие комплексы. Пятнадцатилетний подросток даже завязал длительный роман с замужней женщиной, и их тайная страсть длилась до конца учебного года. Пока отец не заставил его уехать в Сипакиру.

Хайме Гарсиа Маркес: «Колледж в Сипакире, а потом университет в Боготе дали брату хорошее образование и привили левые взгляды. Он увлёкся журналистикой, и у него это здорово получалось. Но денег почти не приносило, он еле сводил концы с концами. Он рассказывал, что приходилось всё время носить маску этакого разухабистого парня, пряча за ней своё одиночество и бедность. Одевался ярко и в высшей степени оригинально, чтобы подчеркнуть свою индивидуальность, ну и не ударить в грязь лицом. 

Он вёл себя вызывающе, а на самом деле не верил в успех и часто казался потерянным. По воскресеньям ездил в одиночестве на трамвае по скучной Боготе и читал. Это было одним из немногих доступных развлечений. Тогда его кумирами и стали Достоевский, Кафка, поскольку их герои были похожи на тогдашнего Габито – люди сверхчувствительные, с раздвоенной личностью, живущие в страхе  перед сильными мира сего. 

Мне в это время было всего девять лет, и я не очень понимал, что происходит с братом, да и видел его редко.   Вскоре  Габриель стал работать журналистом в Картахене, и этот город исцелил его. Здесь человека принимают таким, как он есть, – со всеми слабостями, красотой и уродством. Это город здравомыслия. Он таким и остался по сей день». 

В Картахене мне сразу показали скамейку в парке, где Маркес спал под дождём, потому что первое время не было денег платить за квартиру. В первую ночь к нему подошли двое полицейских, но вместо каталажки повели в ресторан и накормили, а потом разрешили поспать в тюремной камере до утра. 

Картахена − это место, где договорённость, например,  существует как идея, а не как руководство к действию. 

В Картахене я познакомилась с людьми, которые помнили, как великий Габо ходил в кино, курил и пил пиво. Мне показали дом, где жила героиня его романа «О любви и прочих бесах», и другой дом, где останавливался Симон Боливар, и кинотеатр, где Габо смотрел фильм Бертолуччи «Под покровом небес». Посреди фильма Маркес встал и ушёл. Это событие обсуждают здесь до сих пор. 

Ещё рассказали историю про то, как Габо купил землю, чтобы построить дом в Картахене. Он уже был нобелевский лауреат, богатый и знаменитый человек. Земля принадлежала одному слепому, в прошлом книгоиздателю. Когда архитектор повёл Габо к продавцу, то велел держать рот на замке, потому что голос мог выдать Маркеса, и тогда цена бы взлетела до небес. Но Габриель не мог не поздороваться, он и сказал-то всего лишь «привет», но этого было достаточно, чтобы слепой опознал, кому принадлежит голос. И сразу же снизил цену. «Почему ты продаёшь так дёшево?» – спросил Маркес. И слепой честно ответил: «Когда-то я напечатал столько пиратский изданий твоих книг, что, думаю, остался тебе сильно должен».

Хайме Гарсиа Маркес: «Роман, который прославил брата, был результатом его многолетних размышлений. Мне даже кажется, что он всегда думал о нём. Пока не написал. 

Роман «Сто лет одиночества» вышел в свет 30 мая 1967 года в Аргентине, тиражом 8000 экземпляров. Книга стоила два доллара за экземпляр. За неделю из восьми тысяч было продано почти две тысячи. Стало понятно, что надо издавать ещё. Габо и Мерседес не могли и предположить, какая громкая слава ожидает Маркеса и как изменится их жизнь. Они поженились за девять лет до этого и жили довольно скромно. Нет, не бедствовали, но ничего особенного позволить себе не могли. Деньги то были, то нет. 

Мерседес, конечно, сильно изменила жизнь Габито, принесла в его мир рассудительность и рационализм, навела порядок на его письменном столе, хаос заменила порядком. Уже через небольшое время стало понятно, что он не может обходиться без неё. Это была какая-то редкая биологическая совместимость, как потом скажет сама Мерседес. При этом она совершенно не являлась суперхозяйкой. 

Когда они стали с Габриелем мужем и женой, и яйца сварить не умела, и Габито приходилось учить её этому. Была немногословна, друзья говорили даже, что Габо, наверное, женился на немой. Мерседес его вдохновляла, он явно хотел произвести впечатление на молодую жену. Доказать ей, что он лучший. Журналистика уже давно казалась Габо прошедшим этапом, более низким уровнем, чем писательство. Но слава всё не являлась, и деньги приходилось зарабатывать статьями и сценариями. 

Так однажды он оказался на съёмках своего фильма в Пацкуаро. В выходные решил свезти семью в Акапулько. Габо вёл машину по самой извилистой дороге Мексики. Согласно легенде, в этот момент в его голове созрела фраза, которая звучала так: «Пройдёт много лет, и полковник Аурелиано Буэндиа, стоя у стены в ожидании расстрела…» 

Именно она станет первым предложением романа «Сто лет одиночества». Словно в трансе, Габито затормозил у обочины, развернул свой «опель» и понёсся назад в направлении Мехико. По классической версии, едва добравшись до дома, он сел за письменный стол и не вставал из-за него восемнадцать месяцев, пока роман не был готов. Затем в сопровождении Мерседес и с рукописью под мышкой, он пришёл на почту, чтобы отправить написанное в Буйнос-Айрес. 

Соседи вспоминают, что у обоих был такой вид, будто они пережили катастрофу. Нужно было отправить 490 машинописных листов. Служащий почты сказал, что это будет стоить восемьдесят два песо, а у них было только пятьдесят. Этого хватило на отправку половины рукописи. Затем они вернулись домой, заложили фен, соковыжималку и обогреватель. Вернулись на почту, и на вырученные деньги отправили вторую половину рукописи. Семейная легенда гласит, что, выйдя из почтового отделения, Мерседес сказала мужу: «Ну вот, Габо, теперь только не хватало, чтобы твоя книга оказалась никому не нужным барахлом».

В Мехико роман был издан через шесть лет. Мечта матери осуществилась. Один из её сыновей стал по-настоящему знаменитым человеком. Нет, она не делала конкретно ставку на него, но какая разница? 

Рассказывают, что Луиса ходила по книжным магазинам и скупала все имеющиеся экземпляры, чтобы сын подписал книгу её друзьям. А вот отец так и не признал успех Габито и никогда не воздал ему должное. И хотя Габриель не нуждался больше в запоздалой похвале отца, который когда-то сказал мальчику, что тот будет «жрать бумагу», в душе осталась заноза. 

До самой смерти тревожное детство не отпускало его и ещё не раз стучалось в жизнь Маркеса, заставляло сжиматься сердце. 

Хайме Гарсиа Маркес: «Я собирался сопровождать его на вручение Нобелевской премии, но в последнюю минуту побоялся лететь на самолёте, и с ним полетел самый младший брат. 

Богатый и знаменитый Маркес ничем не отличался от нашего Габо. Он вообще никак не изменился, я считаю. Каким был, таким и остался. В последние годы жизни Габриель много размышлял о смерти, но, думаю, не боялся и не страдал. Он прожил длинную, удивительную жизнь и вполне сознавал это. 

А похороны Габриеля были простые, без пафоса. У мексиканцев особое отношение к смерти – они воспринимают её как освобождение от боли и страданий. В день похорон они танцуют и веселятся. Надо сказать, такая философия помогла мне перенести смерть брата».

Он уже при жизни мог бы стать памятником самому себе, а остался мудрым и трогательным, мог посмеяться над тем, что заслуживает смех, не относился к себе слишком серьёзно и не переставал удивляться и радоваться простым вещам. Так ведут себя дети. 

Он и остался ребёнком до самой смерти. Тем самым маленьким Габито, которого обжёг лед в рыбной лавке. Грустным и обиженным мальчиком, который так хотел, чтобы его любили. Тогда, в детстве.

 

Автор: Лариса Максимова

фото: CORBIS/EAST NEWS; EPA/VOSTOCK PHOTO  

Похожие публикации

  • На смерть поэта
    На смерть поэта
    Этого поэта было принято «не любить» среди либеральной околопоэтической публики, которая в поэты производила любых персонажей – лишь бы те соответствовали корпоративной этике
  • И свет во тьме светит
    И свет во тьме светит
    Лида Мониава – второй человек в хосписе для деток «Дом с маяком». Сегодня у неё и её коллег пятьсот подопечных – неизлечимо больных малышей. Стационар хосписа пока ещё строится, так что помощь осуществляется на дому. Какая? От покупки дорогостоящих медицинских препаратов и приборов до исполнения сокровенных желаний маленьких пациентов. По возможности и необходимости. Большинство сотрудников – из бывших волонтёров. Лида тоже прошла этот путь. А начался он с нескольких правильных слов, сказанных дорогим для неё человеком
  • Мечта поэта
    Мечта поэта
    «Она была из тех, кто увлажняет сны женатого человека. Кроме того − венецианкой» − так написал Иосиф Бродский об итальянке Мариолине Дориа Де Дзулиани , чьё очарование захватило московскую богему 70-х годов. И посвятил ей эссе «Набережная неисцелимых». Поэт полюбил мечту. А мечта полюбила Россию. Поэтому и не совпали?