Радио "Стори FM"
Автор: Надя Шенн

«Я должен критически относиться к существующей действительности. Ибо художник чувствует боль. Стараюсь произносить эти слова иронично, но тем не менее это так – художник обязан чувствовать боль» – такова принципиальная позиция кинорежиссёра Владимира Бортко. Что же именно вызывает сейчас его категорическое неприятие?

Владимир Владимирович, вы производите впечатление непоколебимого во взглядах монолита, но на вас можно как-то повлиять?

– Конечно. Любой человек формируется, развивается под влиянием других людей и разных встреч. Роковые они или счастливые – иной вопрос. У меня самых значимых человека в жизни было три. Первый – отчим киевского друга детства Андрюши Бенкендорфа Евгений Адельгейм. В своё время он был главным редактором журнала «Украина», откуда слинял после начала гонений на космополитов. Жил в нашей коммуналке, занимался литературной критикой и не высовывался. У него была огромная библиотека, которую я прочитал со скоростью света – осваивал по три книжки в день. Адельгейм не поверил в мою технику чтения и даже меня проверял… 

Потом был мой отец, которого я впервые увидел в тринадцать лет. Родители познакомились в Москве, после госпиталя. Они оба были ранены на фронте. Я родился в Москве, но через год родители развелись и мама уехала в Киев. Мама была актрисой и, если честно, воспитанием моим занималась мало. Меня воспитала бабушка Ефросинья Карповна Захаренко, которая закончила два класса ликбеза. Мы с ней прекрасно существовали в коммунальной квартире, где жило девять семей. Семь – еврейские и две – русские, так что я могу разговаривать на идиш. Единственный момент – не в обществе, поскольку в основном знаю ругательства. Они ж без конца на кухне скандалили, заключали союзы, которые впоследствии разрушалась, организовывали новые. Чистая политика. Так я жил от годика до двадцати шести лет. У меня несколько другая биография, нежели представляется на первый взгляд… Так вот, однажды в нашу коммуналку явился огромного роста человек в пальто и шляпе... Он был известным в Москве режиссёром, работал в Театре Гоголя, в Театре Советской армии, но Одесский драматический театр стал его вершиной… Там помнят его до сих пор. Он много рассказывал о театре, всякие тонкости. Почему стол стоит так, а кровать эдак. Ведь режиссёру главное – самому себе ответить на вопрос «почему?». Например, почему в «Мастере и Маргарите» Понтия Пилата играет Лавров? Да потому, что Лавров – это империя. Советская, Римская – не имеет значения. Этот умный человек – часть империи. И тут ему приводят маленького еврея, который говорит, что всё, чему он служил, не то. Но если это правда, то вся его жизнь перечёркнута… 

Третьим человеком был отчим – драматург Александр Ефимович Корнейчук. Чрезвычайно любопытный человек. Всего-навсего классик украинской литературы, шестикратный лауреат Сталинской премии, председатель комитета Всемирного совета мира, член ЦК КПСС, замминистра иностранных дел Советского Союза, друг Пикассо, человек, в гости к которому пожаловал Дэвид Рокфеллер.

Домой?

– Да. Это было в разгар Карибского кризиса. Ведь помимо дипломатических контактов были ещё и неофициальные. Рокфеллер приехал в Киев вместе с сыном. Честно признаюсь, я с ним не общался. Помню, он всё время спрашивал: «Ну как, похож я на акулу империализма?» А его сын посидел за столом да отправился в магазин покупать семиструнную гитару. Он впервые увидел этот инструмент в Союзе, и ему захотелось его приобрести… Кроме того, Корнейчук был человеком, которому написал письмо Сталин. Мама сохранила его.

Была такая очень серьёзная пьеса «Фронт» про то, что мы не умеем воевать. В газете «Правда» вышла на неё рецензия. Один генерал прочитал и заявил, что автора вместе с критиком следует немедленно расстрелять. Но выяснилось, что рецензентом был Сталин, расстрелять которого проблематично… Позже отчим написал пьесу «В степях Украины», которую Иосиф Виссарионович тоже прочёл. И написал письмо: «Очень благодарю. Сталин». Отчим рассказал про Сталина много любопытных вещей. Он мог позвонить ночью секретарю обкома и сказать: «Товарищ Сидоров, у вас есть замечательный писатель Петров. Вы читали его последний роман?» Тот начинал врать, мол, читал и очень им восхищён. «А как вам образ Козлова? А Свинова?» – продолжал интересоваться Иосиф. Поговорив, он вежливо прощался и клал трубку. Карьера секретаря была кончена. Сталин терпеть не мог вранья! Он вообще был фантастической личностью, следил за всем: за кино, литературой, наукой, экономикой. Однажды пришёл к Вучетичу, который работал над скульптурой солдата-освободителя с девочкой на руках, сейчас она стоит в Берлине в Трептов-парке. Увидел в руках у воина автомат. «Замечательная скульптура, но можно ли заменить автомат на меч. Это символ», – сказал Сталин… Жаль, я мало что помню из рассказов Корнейчука. Надо было записывать, но по молодости об этом не думаешь. «Болтает каждый день, подумаешь!» Тем более он был коммунистом, а я диссидентом.

фото: Андрей Федечко; Александр Николаев/ТАСС

Прочитать материал полностью можно в номере Июль 2018


Похожие публикации

  • Барин
    Барин
    Виктория Токарева — о писателе Юрии Нагибине: «В нагибинской жизни можно было всё, не существовало никаких запретов»
  • Молчание кузнечиков
    Молчание кузнечиков
    В октябре мир объят пламенем, подметил кто-то из наблюдательных классиков, имея в виду не мятежный дух месяца, вызывавший порой тектонические сдвиги общественного устройства целых государств, а всего-навсего багрянец зардевшейся листвы…
  • Мой Габито
    Мой Габито

    Великий Габриель Гарсиа Маркес – глазами своего младшего брата Хайме. Ведь, как известно, даже Наполеон для своих близких был «Бонапартушка»

Yankovsky.jpg

redmond.gif


blum.png