Радио "Стори FM"
Navka.jpg

ara.png honor 2.jpg

Неформат: Байки старого отеля

Неформат: Байки старого отеля

Голос продюсера Вадима Соколовского: «Ираклий, помню вашу смешную историю про индусскую чалму, которую вы надевали на голову, чтобы пробраться мимо швейцара гостиницы «Интурист»… 

Я хотел было сказать, что не надевал чалму, но продюсер  сделал  предложение написать сценарий о великом мифе коммунистической эпохи – гостинице «Интурист», и я подтвердил ношение индусской чалмы. «Возьмём конкретный год – 1980-й, − продолжил продюсер. − Московская Олимпиада. Полёт гигантского Мишки над стадионом «Лужники». Вы ведь хорошо помните то время?..» 

Я слушал его и думал. Стоит ли листать пожелтевшие страницы?.. Многое забылось, придётся врать… И тут из лабиринтов памяти всплыло лицо Анны Шагал, поющей в гостиничном ресторане рыжей певицы. И во мне всё завертелось вновь…

1980 год. Из окон «Интуриста» в начале улицы Горького, видны кремлёвские башни, часть Мавзолея, где по воскресеньям выстраивается километровая очередь, чтобы поклониться человеческому божеству, умершему много-много лет назад.

Ленин лежит на втором этаже Мавзолея, в мраморном зале, и в полуприглушённом свете выглядит очень даже живо. Слышу его шёпот: «Ираклий, что ты потерял здесь? Беги в «Интурист»! Там бурлит жизнь! Там девочки!» В зале душно. Я понимаю, что вождь не мог ничего подобного прошептать, но мне понравился его озорной совет бежать в гостиницу «Интурист», где в дверях высится швейцар Степан по кличке Циклоп. 

Если удачно проскочить мимо него, попадёшь в вестибюль, там толкаются столичные и провинциальные длинноногие девочки, а в ресторане этажом выше репетирует оркестрик, который называется «Ненужные вещи», у микрофона стоит рыжая Анна Шагал, сводящая меня с ума... И не только меня. 

Пленниками Шагал являются Саша Кайдановский, Серёжа Соловьёв, братья Ибрагимбековы Максуд и Рустам, великий сердцеед Датуна Мачавариани, Жора Гигинеишвили… Кто-то из этого списка из-за Шагал даже стрелялся с кем-то из этого списка на Воробьёвых горах. Я знаю кто, но не скажу. 

середина 2.jpg
Гости столицы у «шведского стола»: завтрак в «Интуристе» 
…Сыплет густой снег. Кремлёвские голубые ели превратились в белые тени. Сбежав от знакомых, простоявших всю ночь в мавзолейной очереди, я рванул через Красную площадь, Манеж, обогнув угол ресторана «Националь», и оказался перед входом в «Интурист». Швейцар Степан, большущий, длиннорукий мужчина, разговаривал с кем-то из иностранцев и не заметил, как я, тщательно стряхивая снег, вошёл в вестибюль.

Гардеробщица Тася, которая нравилась всем японским туристам своей узкоглазостью и пышногрудостью, берёт моё осеннее пальто, уместное в Батуми, а не в 30-градусной Москве. Она шепчет: «Один перс уехал в свою Персию и оставил мне плащ с мехом кролика, мех сыплется, но тепло. Могу не за дорого...» Я вошёл в ряды гардероба и вышел в длинном до пят плаще с капюшоном. Таисия посмотрела на меня и сказала: «Ку-клукс-клан»...

Жизнь в гостинице «Интурист» накладывает на человека инфернальный отпечаток. Ты, житель Тбилиси (а также Тамбова, Воронежа, Баку, Фрунзе), попадаешь в другой мир, он немного зазеркальный. Здесь можно в лифте купить американские джинсы Levi's, при этом опытный фарцовщик Шура Антонович так управлялся движением лифтовой кабины, что ты успеешь натянуть джинсы, сторговаться и выйти на двенадцатом этаже, где бар, а в баре дефицитное чешское пиво. Шура Антонович, человек хоть и аполитичный, но всё-таки спросит: «Зачем мы штурмовали дворец Амина? Ведь на носу Московская Олимпиада!» 

В «Интуристе» останавливались знаменитые персоны: итальянский режиссёр Федерико Феллини, монгольский маршал Чойбалсан, певец Адриано Челентано, писатель Жорж Сименон (поселился инкогнито), Сергей Параджанов (когда он был при деньгах). 

Гостиницу облюбовали подпольные советские миллионеры. В последнее время зачастили представители Международного олимпийского комитета (Московская Олимпиада на грани срыва). Здесь собираются профессиональные картёжники, шулера, выигрывающие и проигрывающие десятки тысяч за ночь. И главное, сюда слетаются «ночные бабочки», назовём их проще −  проститутки.

Никакие красотки «Мулен Руж» и «Крейзи Хорс» не сравнятся с девочками, гуляющими в вестибюле «Интуриста» с рассеянной полуулыбкой на губах, сидящими на диванах у лифтовых дверей почти на каждом этаже. Среди них есть великие личности, например Скалолазочка Рита Старостина, известная тем, что когда с ней уединился в своём номере певец – то ли Челентано, то ли Тото Кутуньо, а может, не они, а М. − не буду расшифровывать любимца советских ткачих, бетономешальщиц, пастушек и хлопкоробок, − кто-то из них наслаждался Ритой, и вдруг громкий стук в дверь номера люкс и женский крик: «Знаю, ты в номере с этой сучкой, открой, или я выбью дверь!» Хозяин номера открыл окно, увидел далеко внизу улицу Горького. С ужасом прошептал: «Жена!» – и посмотрел на голую Риту. Та сказала: «Тысячу зелёных, и я исчезну». Певец безропотно дал тысячу зелёных. Рита, голая, перелезла через окно (где было время одеваться?!) и пошла по внешнему карнизу, которого практически не было.

Здание «Интуриста», если кто помнит, гигантский 22-этажный стеклянный куб. Скалолазка Рита прошла по несуществующему карнизу и влезла в чьё-то открытое окно. Продолжение этой истории рассказывал замечательный прожигатель жизни, журналист Датуна Мачавариани, так как открытое окно было окном его номера. 

«Я увидел фантастической красоты женскую ногу, которая перешагивала из ночи в мой номер. Хозяйка ноги держала в зубах платье, колготки, что-то ещё… «Жена этого импотента свалилась, как снег на голову», – она села на край моей кровати… В лунном свете Рита одевалась, я хотел её обнять, но она сказала: «Датуна, сегодня я устала, вот тебе двести долларов, дай поспать».

«Ночных бабочек» в гостинице было много. Среди них и высокие профессионалки, и только что сошедшие с поездов юные провинциалки с Урала, из Приднестровья, с Байкала, из Сибири, мечтающие выйти замуж за Андрея Миронова, за внука Брежнева, за сыновей поэта Михалкова.

В ресторанах «Интуриста» часто звучал марш Мендельсона. Здесь сливались в страстных объятиях представители  Победившего Социализма и Загнивающего Запада. 

Кстати, я вспомнил индусскую чалму, но не на своей голове, а на голове актёра Саши Кайдановского, похожего в ней на воина-сикха. Я не такой, как Саша, изобретательный и воинственный, постоянно прокрадывался мимо цербера, улыбался ему заискивающе: «Это я, Ираклий, свой». Тот всматривался секунду в меня и ленивым жестом впускал в рай. 

Помню и радость от сознания, что я законный жилец гостиницы, что у меня в кармане позвякивает тяжёлый медный ключ от номера 716. Такое бывало несколько раз, когда у меня не было возможности остановиться у Василия Валерьяновича – моего двоюродного дяди. Он был профессор-психиатр со странностями. Жил постоянно в больнице имени Ганнушкина среди своих сумасшедших, был гостеприимным человеком, и я не раз гостил в его двух комнатах под крышей психбольницы. Но когда комнаты были заняты очередными Дульцинеями (медсёстрами, молодыми врачихами-практикантками), профессор отвозил меня к Анфисе Никаноровне, администратору гостиницы «Интурист», давней своей подруге, а она никогда не отказывала «племяннику любимого психа».    

Затерялась фотография, где мы стоим на улице Горького перед гостиницей. У дяди мужественная внешность, он похож на Орсона Уэллса, автора «Гражданина Кейна», постоянно курящего сигару. У меня всклокоченные волосы типа Элвис Пресли. Между нами −  Анфиса Никаноровна, женщина-вамп со значком «Отличник социалистического труда» на лацкане пиджака.

inturist.jpg
...а так – «мозг» «Интуриста»: сюда стекалась вся информация о постояльцах
60-е, 70-е, 80-е… Хрущёвские, брежневские, андроповские годы. Жизнь была прекрасна! Кафе «Молодёжное», где играл саксофонист Козлов, ночные купания в прудах ВДНХ, телефонистка Клара по прозвищу Царь-жопа, разрешавшая мне часами разговаривать с Тбилиси, пластинки Луи Армстронга, Ната Кинга Коула, Дейва Брубека, Майлса Девиса, купленные у интуристовских фарцовщиков, ресторанные залы гостиницы, где за соседними столами сидели Хемингуэй – не сам «Большой папа», но в таком же свитере, с такой же бородой, c такой же улыбкой удачливого охотника  на львов – кто-то.

Рядом Мэлор Стуруа, забежавший в Москву на три дня. Через стол от них Сергей Параджанов во главе компании похожих на Че Гевару и Фиделя Кастро армянских художников – это Алик Джаншиев, Дильбо и другие. Параджанов рассказывает, как на Тишинском рынке у цыганки купил серьги-стекляшки и подарил жене главного редактора Госкино, выдав их за серьги с раскопок дохристианских колхов.

Художники слушают Сергея и пялятся на Сильвану Пампанини и Антонеллу Луальди, которые дуют на горячие пельмени и спрашивают Сергея Фёдоровича Бондарчука: «А где жил Мастер со своей Маргаритой?» Я, тоже сидящий где-то в зале, ем знаменитые пельмени «Интуриста» и пожираю глазами Луальди.

Но главное − в ресторане «Интуриста» пела Анна Шагал, выпускница музыкального училища города Адлера. В первый же вечер провинциальная певица голосом чуть с хрипотцой и манерами, напоминающими Анну Герман, полюбилась ресторанному залу и самим оркестрантам. Что-то необычное было в её внешности: дейнековско-спортивное тело, чёрное платье и короткая стрижка рыжих волос. 

Луальди с Пампанини мелькнули красотой, как миражи в пустыне, а Анна Шагал каждый вечер была на сцене и пела. Я стал её фанатом. Никогда до этого не дарящий букеты цветов, я тратил все деньги на двадцать семь крупных красных бутонов, которые выбирала мне гостиничная цветочница Эльза, говоря: «Ираклий, ты сошёл с ума, она разорит тебя». 

Анна Шагал была чуть косоглаза, и в этом был особый шарм. Каждому в неё влюблённому (Саша Кайдановский, Саша Абдулов, Сергей Соловьёв, Датуна Мачавариани, Жора Гигинеишвили, футболист Кипиани и др.), казалось, что она пела и смотрела только на него, улыбалась только ему…

С помощью Анфисы Никаноровны Тушиной, которую в «Интуристе» все за глаза звали «Железная Туша», я стал работать в «Интуристе» переводчиком с французского. Откуда французский у тбилисского бездельника и лоботряса? Мне повезло на бабушек. У меня их было три, и одна из них была правнучка Жан-Батиста Мондино (того самого теолога, автора «Иных направлений»).  

Летом бабушка Жозефина забирала меня в Сухуми, где жила одна с десятью кошками. Кошки учили меня сказкам Шарля Перро, а бабушка зубрила со мной книгу «Женщины в жизни Наполеона». Эти летние уроки французского не прошли даром. Наполеон, на которого я ничем не походил: ни ростом, ни умом, ни отвагой, –закомплексовал меня перед женщинами на всю жизнь. Но сказки Шарля Перро, стихи Артюра Рембо помню по сей день наизусть. 

Московская Олимпиада требовала увеличения числа переводчиков. «Железная Туша» взяла на себя ответственность за отсутствие у меня диплома Института иностранных языков. Не было тайной, что она любила Василия Валерьяновича и делала добро его племяннику, решившему остаться в Москве. 

Однажды я пригласил Анну Шагал в зал Чайковского − Василию Валерьяновичу дали билеты, он не смог пойти. И вот мы с Анной слушаем барабанщиков из Новой Зеландии. Барабанщики создали в зале головокружительную вибрацию, Анна вцепилась в мои пальцы… 

Раскрою тайну дуэли на Воробьёвых горах – стрелялся я. Оставлю в тайне  – с кем. Пистолет был один. Кто-то из дуэлянтов стрелял в противника с двадцати шагов, промахнулся. Потом пистолет перешёл в руки другого. Тот выстрелил в воздух. Помирились. Поехали в «Интурист». Денег не было ни у меня, ни у соперника, ни у секундантов… Пили пиво, слушали пение Шагал, из-за которой один из дуэлянтов должен был лежать бездыханный в кустах Воробьёвых гор. 

Я пишу и думаю: кто-нибудь верит мне, читая эту дуэльную историю? Думаю, нет. Эпоха дуэлей давно испарилась. Не буду вас убеждать. Но если кто видел и помнит Анну Шагал, не усомнится, что из-за неё мог стреляться я, совсем-совсем не дуэлянт. Вот тут в моей истории появляется ещё один важный персонаж − замдиректора гостиницы «Интурист» Тимофей Андреевич Головин, недавно переброшенный с высот партийного аппарата в гостиницу «на понижение», как шептали злопыхатели. 

Тимофей Андреевич − бывший Физкультурник, с большой буквы. Тот, кто на довоенных парадах шёл по Красной площади во главе колонны дискоболов, футболистов, бегунов, держа на вытянутой руке развевающееся красное знамя, и улыбался глядящему с Мавзолея Иосифу Сталину, человеку-богу, который ласкал, обнимал добрым взглядом каждого человека в колонне. Тимофей Андреевич и в свои немолодые годы был мускулист, силён, усат. Усы – его тайная гордость, он знал, что похож на главного усоносца в мире. 

inturist2.jpg
Знаменитые и не очень постояльцы «Интуриста»: маститый кинорежиссёр Милош Форман и его мало кому тогда известный коллега Эмир Кустурица
В ресторане на утренней репетиции оркестрика «Ненужные вещи», когда Головин вправлял мозги музыкантам, выглядящим неподобающе и поющим непонятно что, замдиректора опешил от вида дейнековской красоты рыжей певички. Кровь забурлила в бывшем физкультурнике. Он мгновенно составил план завоевания «этой рыжей девки». У главы французской делегации коммунистов, приехавшей на помощь в подготовке Московской Олимпиады, он вытребовал женский каракулевый полушубок от Диора, духи от Живанши, зимние полусапожки от Сен-Лорана и прочие мелкие аксессуары, типа «ленты, кружева, ботинки».

Делегация коммунистов давно уехала назад во Францию, но глава её Гийом Врангель-Бостель, отпрыск старорусских эмигрантов, владелец фирмы «Кофе-Какао-Бостель-Врангель», остался в Москве, поил всех сладким, густым, пахучим какао, заключал контракты. 

К нему приехала жена, тоже русская, Лиза Сологуб. Они посещали Третьяковку, подвалы художников нонконформистов, бассейн на «Кропоткинской», Большой академический театр СССР. Лиза, балерина-любитель, стала брать в Большом уроки классического танца (это был новоявленный бизнес – в Большом учили танцевать любителей-иностранцев, как правило богатых). 

Когда Лизе Сологуб и трём японским балеринам-любителям разрешили танцевать на главной сцене Большого (конечно же, днём, при пустом зале), Лиза от переизбытка чувств заплакала, никак не могла успокоиться, заплакали и её соученицы-японки. Стоят не очень стройные в балетных пачках женщины и плачут. Чуть успокоившись, они вчетвером протопали «Танец маленьких лебедей» под музыку П.И. Чайковского. Я был переводчиком японок, знавших хорошо французский, сидел в огромном пустом зале вместе с Анной Шагал. Зрелище было трогательным, немного смешным. 

Раз мой рассказ о гостинице «Интурист» и её обитателях − это «вспышки памяти», − то вот ещё комическая, точнее трагикомическая, история. Из Грузии регулярно, раз в три-четыре месяца, в Москву приезжал богатый человек Илья Ильич Паписмедов, директор кахетинского винного завода. Он останавливался в «Интуристе» вместе с сыном Зозо. 

Сын Зозо (недавно я вспоминал его в журнале Story в связи с тем, что вместе с Рустамом Хамдамовым возил этому Зозо лекарства в Тбилиси) страдал заторможенностью. В Москве ему делали процедуры с какими-то швейцарскими медикаментами. Зозо, двухсоткилограммовый юноша, после процедур мгновенно оживал. До этого молча глядящий в одну точку, он обретал дикую энергию и требовал у папы невесту. Что-то вроде «хочу женщину» из «Амаркорда» Феллини, но обязательно в белой фате невесты. 

Одна из «ночных бабочек» гостиницы Люся Аршинова во время приезда Паписмедовых превращалась в невесту для Зозо. Съезжались гости (папа Паписмедов щедро оплачивал это шумное событие), в ресторане играли свадьбу. Зозо был счастлив. Проходила брачная ночь, потом брачная неделя, потом Паписмедовы уезжали, до следующего приезда через четыре-пять месяцев, когда кончалось действие «энергетика»… Я спрашивал своего дядю Василия Валерьяновича, можно ли надеяться на швейцарское лекарство. Он ответил: «Нужно надеяться на Люсю Аршинову».  

А сейчас за столом гуляла весёлая свадьба, сидели  друзья папы Паписмедова, администраторы гостиницы, «ночные бабочки». Все знали условия этого спектакля, все хорошо играли свои роли. Анна Шагал пела. Я смотрел на неё влюблёнными глазами, замдиректора Тимофей Андреевич Головин смотрел на певицу, как Серый Волк на Красную Шапочку. Серый Волк был зол, он получил отказ, Анна не приняла подарки, экспортированные у французских коммунистов. Более того, когда, заперев рыжую певицу в своём кабинете, Головин ударил её, чтобы напугать, чтобы она с покорностью принялась исполнять все его капризы, неожиданно замдиректора получил такую оплеуху, что еле удержал своё тренированное тело в равновесии. После чего Тимофей Андреевич стал вести себя непредсказуемо галантно. 

В тот день он с улыбкой открыл дверь кабинета, отпустил Красную Шапочку на волю. Через день пришёл к ней на съёмную квартиру с огромным букетом роз, увидел меня, который чинил в ванной Анны ржавые краны. У меня сантехнические дела не очень-то клеились, Тимофей Андреевич, засучив рукава,  долго что-то винтил, крутил, зажимал и добился  мощной струи в рукомойнике и отменного слива бачка. Анна не возвращалась. 

Я чувствовал себя неловко при большом начальстве, тот предложил выпить, мы раскрыли принесённый замдиректора коньяк «Камю». Тимофей Андреевич разлил «камю» в большие гранёные  стаканы. Произнёс тост за Анну. Мы  выпили. Неожиданно, без всякого повода, замдиректора гостиницы стал избивать переводчика с французского. Бил очень жёстко. Потом словно очнулся, пришёл в себя. «Извини. Со мной бывает…»

Старый физкультурник ушёл, не дождавшись Анны, оставив меня в недоумении. Я злился на себя… Почему я не ответил на его удары?! Даже если я не был знаменосцем на Всесоюзном параде физкультурников, у меня есть моё достоинство?! Или я трус, слизняк?!

Затем была словесная перепалка в отделе кадров гостиницы в связи с приёмом в штат переводчиков Квирикадзе И.М. Анфиса Никаноровна с трудом отстояла меня. Более того, я стал работать с индивидуальными туристами. Первым из них был чёрный священник из Французской Гвинеи Патрик  Варенни, который приезжал в Москву по не совсем обычному делу. Священник узнал, что в России у него растёт 22-летний сын. Но как его найти, Патрик не знал. Сын родился после Всемирного фестиваля молодежи и студентов 1957 года и был один из тысяч детей фестивальных любвей… 

Патрик Варенни попросил меня помочь разыскать сына, у него были какие-то телефоны, какие-то имена. Я превратился в Шерлока Холмса и по крохам фактов обнаружил сына. У парня были родители, папа Степан Мамулин, мама Тося Шаляпина. Священник, услышав имя Тося, нервно затряс головой. «Да-да, Тося, Так её звали…» 

На глазах чёрного священника выступили слёзы. Семейство Мамулиных работало в фотоателье у кинотеатра «Космос». Заранее сообщать о себе Патрик Варенни не велел. Зайти в ателье священник не решался. Мы сидели на сырой скамье в сквере перед стекляшкой. Большой, как стог сена, гвинейский священник мёрз, хотя светило мартовское солнце. Из дверей ателье вышел чёрный парень, крупный, курчавый, пошёл в сторону пивного ларька. По пути к нему присоединилась девушка. Они встали у прилавка, взяли пиво и сосиски, отошли к каменному столу. Подошли Патрик и я. Взяли пиво и сосиски, встали у стола рядом. Чёрный парень обратил внимание на чёрного священника, под навесом пивной больше никого не было, кроме нас. 

«Что я ему скажу? Он не знает моего языка… Что? Знаешь, я ему ничего не скажу, только вот чокнусь кружкой». 

Священник так и сделал. Отец и сын улыбнулись друг другу. Отец зашептал что-то из Библии. Сын растерянно слушал… Я выпил пиво, пошёл к буфетчику, налил ещё, почему-то не мог смотреть на стоящих у соседнего каменного стола. Буфетчик, наливая пиво, глядел в их сторону, хохотнул и крикнул: «Влад, он молится, что ли?»

Чёрный парень засмеялся: «Чёрт его знает! Вроде!»

Священник в ту ночь улетел из Москвы во Французскую Гвинею. Мне хотелось спросить, почему он не сказал сыну о себе, но не решился…

Вскоре случилась странная, сюрреалистическая история. Мой далёкий родственник из Сухуми Кирилл Яковлевич Прыгун приехал в столицу с тем, чтобы отбыть в Израиль на постоянное жительство. Поселился в «Интуристе». Ходил по Москве, разглядывал её, улыбался, не замечая, что за ним шагают по пятам два высоких, бритых наголо парня. Кирилл Яковлевич зашёл в зоопарк и там… 

Часа два спустя Кирилл Яковлевич Прыгун в баре на 12-м этаже «Интуриста», нервно кусая губы, шептал мне в ухо: «Все мои деньги, всё, что я продал, всё превратил в три бриллианта по пять карат, и два по четыре карата, и к ним ещё два изумруда… Обернул их конфетной бумажкой «Раковая шейка» и держал в кармане. Эти типы останавливают меня около слона, ну там, где слон ходит. Показывают красные книжки, мол, КГБ. Я сдрейфил, говорю с ними, а сам незаметно кидаю конфетку в траву… Они говорят, отойдём… Обыскивают, явно знают, что ищут… Я узнал одного, сухумские такие, полубандиты… Не находят… Я радуюсь, правильно, что выкинул, вернусь − подберу… И вдруг вижу хобот, слоновий хобот, он дотянулся до моей конфетки − и в рот…»

Кирилл Яковлевич плачет. Что делать? Бриллианты в пять карат в животе у слона из Московского зоопарка. Через неделю надо уезжать в Израиль. Кирилл Яковлевич договорился с ухаживающим за слоном лимитчиком Глебом напоить животное слабительным. Четыре дня и четыре ночи мы с Прыгуном дежурили, сменяя друг друга в слоновьем загоне, следили, как лимитчик протирает слоновое дерьмо. Иногда протирали сами. Обследовав досконально пудов пять, влив ещё слабительного, увы, мы не нашли бриллиантов и изумрудов. Кирилл Яковлевич Прыгун уезжал с серым, потухшим лицом. Анфиса Никаноровна, знавшая тайну Прыгуна, поцеловала его, зашептала: «Кир, руки есть, ноги есть, голова есть, жопа есть, ещё столько всего в жизни высрется!» 

Пожелавшая выучить французский Анна Шагал предложила мне делить с ней двухкомнатную квартирку в Газетном переулке.

В период поисков бриллиантов в пять карат она спрашивала своего квартирного соседа: «Что за дикая вонь? Давай я тебя помою!» Загнав под душ и натерев каким-то дезинфицирующим раствором, долго меня мыла. Отношения наши были не совсем обычными, мы были и брат, и сестра, и любовники, и партнёры для плача в жилетку... Во французском посольстве в отделе культуры работал Лоран Данилю. Он приглашал на кинопросмотры, там мы с Анной посмотрели «Завтрак у Тиффани» с Одри Хепберн. Анна вновь выламывала в темноте мои пальцы. Отношения героев фильма были похожи на наши.

Наступила странная пора. Приближающаяся Олимпиада внесла в жизнь гостиницы «Интурист», её работников, постояльцев множество заметных и незаметных правок. Оркестрик «Ненужные вещи» был изгнан, Анна Шагал стояла теперь на ресторанной сцене с юношами в серых, аккуратных костюмах и пела светлые, ясные песни. «Ночные бабочки» куда-то упорхнули в темноту. Говорили, что их завезли за сто первый километр от Москвы. По улице Горького пронеслись факелоносцы с олимпийским огнём, зажжённым  в далёкой Греции. 

«Ленты, кружева, ботинки, что угодно для души?» – поётся в детской песне. Тимофей Андреевич Головин, как опытный физкультурник-донжуан, добился-таки победы, дотянулся до роскошного тела Анны Шагал. Жениться на ней он не мог, действующая жена была высокой партийной номенклатурой. Он приходил к Анне на квартиру, оставался на ночь. Я слышал их любовные битвы. Как две большие рыбы, они бились хвостами об стену, французский переводчик морщился от каждого удара. Думал: «Ворвись, выволоки его на лестничную площадку, избей, смой потом, смой кровь с кафельных стен и пола…»

Я не врывался в соседнюю комнату, не выволакивал на лестничную площадку старого физкультурника, не избивал его до крови, с кафельных стен и пола нечего было смывать. Я, стиснув зубы, молчал, слушая звуки за стеной.

Странную историю рассказал мне швейцар гостиницы Степан, тот, который долгие годы по своему настроению то впускал меня, то превращал свои длиннющие руки в шлагбаум. Помню, рядом со входом в гостиницу был приклеен листок «Моральный кодекс строителя коммунизма». Сколько раз ожидая, когда длиннорукий отойдёт со своего поста, я делал вид, что внимательно вчитываюсь в этот «моральный кодекс», непонятно почему приклеенный на фасаде «Интуриста».

Теперь, будучи штатным переводчиком с французского, распив с ним бутылку кахетинского вина в камере хранения, мы подписали пакт о мире. Гигант оказался говорливым страдальцем. Вот что рассказал он, крепко сжав моё плечо:

«Вчера вернулся домой чуть раньше обычного. В квартире пусто. Хотелось есть. Поставил на огонь сковородку, разбил пять яиц, обнаружил бутылку немецкого пива. Посмотрел на часы, вроде жена Лиза должна уже быть дома… Яичница шипела, но я услышал ещё какие-то звуки. Звуки шли из спальни. Голос Лизы: «Ой, ой! Пощади, милый, пощади… У-у-у…» Потом её смех. «Боже, как хорошо!» Я схватил раскалённую сковородку, ногой распахнул дверь спальни и оказался в темноте. На кровати смутно белело мужское тело. Под ним угадывалось женское… Самое белое – мужской зад. Я по нему раскалённой сковородкой. Мужчина взвыл. Я ударил ещё, ещё, ещё. Бросил сковородку в барахтающиеся тела и выбежал из спальни. Мне стало противно… Кричал мужчина, кричала Лиза. Видимо, раскалённая сковородка соскользнула с ягодиц мужчины ей на живот…

Я выскочил на лестничную площадку. В кабине лифта посмотрел на себя в зеркало. Из глаз лились слёзы. «Лиза, тварь!.. Я же…» Лифт спустился на первый этаж. Первой, кого я увидел, была моя Лиза. Она улыбнулась радостно, взяла за руку. Я спросил: «Ты откуда?» – «С работы...» Я ткнул пальцем вверх: «А там… Ты…»

Жена продолжала говорить что-то радостное: «Пойдём в магазин? Я забыла утром сказать – сегодня приезжают моя сестра и её жених…» – «Жених?..» – «Они решили перебраться из Смоленска в Москву… Может, они уже и у нас. Я ключи оставила им под половиком… Ты что?» – «Ничего… Я…»

    В магазине Лиза купила рыбу, солёных огурчиков, грибов маринованных… Мы вернулись в дом. Сели в лифт. Неожиданно я нажал на кнопку «стоп», ничего не говоря жене, побежал вниз по лестнице. Что мне делать? Боюсь домой идти! Ираклий, что делать? А? Вы, горские люди, решительные!» Это он говорит мне?! Неделю слушаю любовные стоны за стеной… 

    Я вдруг представил, как врываюсь с раскалённой сковородкой в комнату Анны Шагал. Как вопит Тимофей Андреевич Головин, вопит рыжая певица. 

    Московская Олимпиада вот-вот должна открыться, а я оказался прикованным к Большому театру СССР. Прибыли новые люди, не умеющие танцевать, но мнящие себя танцорами-любителями.

    Я пас замечательных четырёх южных кореянок, толстого арабского мальчика Азамата, который кружил бесконечные фуэте и носил на вытянутых руках миниатюрных кореянок, часто падая и роняя их. Азамат был похож на толстого мальчика из фильма «Корабль плывёт», того, кто берёт уроки фехтования. 

Азамат был сыном одного из арабских шейхов. Ему лично принадлежали в Аравийской пустыне сто семьдесят нефтяных вышек! Что началось, когда это узнали «ночные бабочки» гостиницы «Интурист»! Их же почти всех  на время Олимпиады сослали за сто первый километр, и почти все они какими-то правдами и неправдами вернулись в гостиницу. Азамат (имя лермонтовского героя) выглядел пухлым четырнадцатилетним мальчиком, а было ему двадцать четыре, и он бредил балетом (не фехтованием, не гонками на верблюдах, не соколиной охотой, а балетом). Ночью у дверей его номера люкс ставили два стула, на один садился слуга Азамата Фаруджи, на другой – мощная горничная Марфа Поперечная. 

Проститутки пробирались и в Большой театр. Загадка, как они оказывались в залах, где шли репетиции. Я испортил отношения с большинством из «бабочек». «Этот мерзопакостный грузин прячет нашего душку-арапчонка!» И вдруг… арапчонок уезжает в Аравию и увозит с собой Анну Шагал! Он женился тайно на Анне, сделал ей визу в собственном (папином) посольстве и после выпускного балетного вечера, где он кружил свои знаменитые фуэте, улетел с законной  женой, рыжей бестией, зеленоглазой Шагал, моей самой большой любовью в двадцатом веке! 

    Сергей Параджанов был на одном из тренингов танцоров- любителей. Он видел Азамата и сказал: «В глазах этого пончика видны сабли, а твоя Анна (он ухмыльнулся) − она Шагал, Шагал… Вслушайся в эту фамилию… Никаким законам земного притяжения она не подчиняется. На картинах её дедушки (Анна не была внучкой Марка Шагала) женщины и мужчины летают в небе…» Я спросил Сергея: «А зачем ей этот балерун?» Он ответил: «Он будет танцевать «Танец с саблями» Арама Хачатуряна». Сергей смеялся в своей манере нагнетать абсурд… 

    Для меня наступил траур. Олимпиада открылась. Спортсмены прыгали в высоту, в длину, тройными прыжками, прыгали с шестом, бежали, догоняя друг друга, метали диски, ядра, бросали друг друга в нокаут, кто-то побеждал, кто-то проигрывал. В гостинице каждый день взлетали брызги шампанского, праздновали победу то турки, то немцы, то греки, то французы.

 Я сидел один в своей комнате, когда приходил со стадиона «Лужники», куда водил интуристов. Искал фотографию Анны, не находил ни у себя в комнате, ни  у неё. Мне надо было посмотреть на Анну. Фотограф Филя Пешков, работник органов, снимал всё, что происходило на территории гостиницы «Интурист»: вестибюль, ночной клуб, парикмахерскую, кухню, подсобные помещения. Вместе со мной он пересмотрел свою фототеку – нигде не обнаружил Анну Шагал. 

    Филя сознался мне: «Знаешь, почему её нет нигде? Фотоплёнка её не любит… Я получил заказ снять её с этим Азаматом. В конторе мгновенно узнали об их контактах –  между нами, ладно? В спальне азаматовского номера люкс есть возможность снимать… Я снимал, когда они баловались в постели, на диване, на ковре… Ну, сам понимаешь… Компромат!» Он вынул пакет новых фотографий: «Смотри, на месте Анны свечение».

    Я увидел на постели толстого, плотного тюленя, обнимающего свечение. То же самое на другой фотографии. Азамат и флю!

    Не люблю мистики, не люблю паранормальные явления. Наверное, такое бывает? Помню, Никита Михалков рассказывал, что, когда снимал «Рабу любви», он cделал фотопробы Наташе Лебле. На всех фотографиях вместо Лебле получалось флю-свечение… Михалков объяснял это тем, что она сама не хотела сниматься в фильме... 

Олимпиада завершалась. Я в «Лужниках». Огромный Мишка выплыл из ангара, проплыл в шаге от меня. Я протянул руку и потрогал его плюшевое тело. Игрушечный Мишка ростом в три этажа! Он смотрелся как чудо. И вот чудо стало медленно взлетать. Мне захотелось схватиться за Мишкину лапу. Запрыгнуть на неё. Но я упустил момент. Он улетел без меня. У всех слёзы на глазах. И у меня. На другой день я в «Интурист». В вестибюле гвалт. Корейские балерины уезжают. Прощаемся. Многие уезжают. Я зашёл в туалет. Стою у писсуаров. В зеркале замечаю знакомую фигуру Тимофея Андреевича Головина. 

Увидев меня, физкультурник улыбнулся, подошёл к соседнему писсуару: «Бл…на, уехала! Изменить родине ради сотни скважин… Пусть подавится, сука, этой нефтью… Тварь! Бл…на!» Весело, с хохотком старый физкультурник подставил руки под струю рукомойника. Первый удар получился у меня не очень удачный, второй бросил замдиректора гостиницы на кафельный пол. 

Я поднял его, прислонил к рукомойнику и ударил головой в квадратный подбородок. Он вновь упал, вроде потерял сознание. Я мыл руки и смотрел на забрызганный кровью кафель. Один к одному картина в моём воображении совпала с реальностью. Но надо уходить, я перешагнул через физкультурника, тот что-то говорил мне, я не слушал, вышел. 

Вестибюль гостиницы «Интурист» продолжал гудеть, выносили чемоданы, саквояжи, сумки. Гостиничный вор по кличке Привидение пил яблочный сок и внимательно смотрел на горы багажа. Анфиса Никаноровна улыбнулась мне: «Приехала одна парижанка, бывшая русская, восемьдесят лет, какие-то мемуары у неё. Ты же литературой интересуешься… Её любил Маяковский. Дать тебе её?» Я кивнул в знак согласия. Парикмахер Баграт, наткнувшись на меня, сказал:  «Ты записан, помнишь? В одиннадцать, завтра». Я  кивнул в знак согласия… 

Швейцар Степан посмотрел на меня и сказал: «Три дня держу для тебя письмо и не даю, расстроишься,  но вижу, что ты больше сюда не вернёшься».

    Я удивился проницательности Степана. Я шёл медленным шагом к выходу из гостиницы, а на самом деле бежал сломя голову, навсегда…

    Степан вынул из кармана листок, я раскрыл его и прочитал:

«Не могу обходиться без вещей, до которых мне нет никакого дела. Нефть – это так интересно…»

    Я ничего не понял в этом послании, тогда тридцать четыре года назад. И сейчас не очень понимаю…

Автор: Ираклий Квирикадзе

фото: Александр Гращенков/ МИА "РОССИЯ СЕГОДНЯ"; Борис Бабанов, Александр Невежин/МИА "РОССИЯ СЕГОДНЯ"; Микола Гнисюк; Анатолий Гаранин/ МИА "РОССИЯ СЕГОДНЯ"


Похожие публикации

  • Неформат: Дом двойников
    Неформат: Дом двойников
    Сочиняя эту маленькую повесть о Сталине, Ираклий Квирикадзе не сидел в архивах. Майя Кавтарадзе, дочь друга детства вождя, Надя Власик, дочь его личного охранника, Сергей Параджанов, который видел сразу трёх Сталиных, трёх двойников, укрепили веру автора в то, что реализм должен быть магическим…
  • Неформат: Человек человеку – двойник
    Неформат: Человек человеку – двойник

    Ираклий Квирикадзе – об Иване Урганте и прекрасных временах, когда мы догоняли Америку, собака Лайка летала в космосе, а юмор, веселье, розыгрыши были составной частью человекосуществования 

  • Неформат: Каталог знаменитостей
    Неформат: Каталог знаменитостей
    «Маленьким мальчиком ночью я шёл по тёмному Тбилиси, искал орден Ленина. Рядом со мной шёл Бог». Так хотел начать свой рассказ Ираклий Квирикадзе... Но начал иначе...