Радио "Стори FM"
Navka.jpg

ara.png honor 2.jpg

«В Риме жил тогда великий русский художник Иванов. Больше двадцати лет он трудился над своим «Явлением Христа народу». Судьба его во многом схожа с судьбой Гоголя, с той только разницей, что Иванов в конце концов закончил свой шедевр... Оба – и Гоголь, и Иванов – жили в постоянной бедности, потому что не могли оторваться от главного дела своей жизни ради заработка; обоих донимало нетерпение соотечественников, попрекавших их медлительностью...» (В. Набоков)

В Москве, в Марьиной Роще, в бедной еврейской семье жил мальчик. Когда вырос, прочитал много книг и нарисовал много картинок, он обрёл толпу учеников. Он учит их ремеслу, как учил его в детстве папа, наладчик деревообделочных станков. Хитрость в том, что правильное учение ремеслу содержит много житейской мудрости. В главном и основном она сводится к тому, чтобы не отрываться от дела своей жизни ради заработка. 

PORRET.jpg
Юрий Норштейн

За 75 лет Юрий Норштейн, верный себе и товарищам, своему скромному и весёлому нраву, оброс кучей друзей по всему свету, но остался отшельником. «Боюсь, наступит момент, когда я не смогу сориентироваться в том, что происходит», – признался он мне, и в этом было точное понимание своего места и своей судьбы, во многом схожей с судьбой Гоголя.

Отшельничество Юрия Норштейна – счастливое рабочее отшельничество в кругу ближайших. Когда б не донимало нетерпение соотечественников, попрекающих медлительностью... 

Я всегда говорю им, с усмешкой произносящим имя «иссякшего», как им кажется, Мастера: за всю жизнь вам не прожить секунду его экранного времени. Потому что за каждым мигом там – космос и кровь сердца.

Есть художники, которые пишут разные тексты. Закончил и закончил. А есть такие, которые всю жизнь пишут один Метатекст…

 – Гоголь так писал.

И ты, по-моему, всю жизнь делаешь один фильм. Всё было истоком «Шинели», разбегом для «Шинели», хотя всё само по себе самоценно. Вот не будет такого: ты закончишь «Шинель» и даже не завершишь, но для себя скажешь: всё, конец. Не будет ли это концом твоего Большого фильма? Или начнётся новый?

 – Всё имеет естественное развитие. Я и не думал никогда о «Шинели», пока не влупился в неё, не врезался с разлёту. А до этого ничего близко не было. Читал Гоголя абсолютно не «творчески». А когда врезался – вспомнил вдруг, при каких обстоятельствах впервые прочитал «Шинель», и тогда... 

gulat.jpg

А при каких?

– У нас был двор в Марьиной Роще, куда выходили окна ткацко-прядильной фабрики. Это впечатление сумеречного света – оно так и осталось во мне на всю жизнь. Тусклые фонари на улицах, в нашем проезде, когда кругом темнота, особенно осенью, – ужасно. И фонарь высвечивает что-то в холодной черноте – и это ужасно, ужасно. И вот эта фабрика. Работали там в три смены. 

Поэтому всё своё детство я слышал неумолчный гул станков. А станины были гигантские – восемь – десять метров, и за ними ходили работницы. И вот потом уже мне не нужно было объяснять, что такое нить Ариадны: я это видел. Ощутил в полной мере. Они ходили всё время вдоль станины – и я не мог отлипнуть от этого окна, где всё тонуло во мгле. Эти лампы с металлическими абажурами, тени, перспектива...

Какой-то Орсон Уэллс...

– Точно. Впечатление совершенно невероятное. Бесконечные нити в перспективу... Вперёд-назад, переключаются, и опять вперёд-назад... Нити рвутся, нужно успеть прихватить и соединить. Пока станок не станет, нельзя прервать процесс. Свет из этих окон падал на брёвна, которые лежали там с незапамятных времён. На этих брёвнах мы сидели и читали всякие страсти.   Можно было, казалось бы, пойти домой почитать, но мы сидели и читали при этом свете под этот гул… Ещё в сарае собирались, ребята даже умудрились электричество провести, провод в окошко закидывали…

Там ты и прочитал «Шинель»?

– Да. Там состоялось открытие Гоголя. Именно с «Шинели». Она мне попалась на книжном развале, такая брошюрка. Стоила копеек восемь…  А дальше уже по школьной программе – для начала «Тарас Бульба». Но это был не гоголевский Тарас. У Гоголя он кровавый убийца. Помнишь, как огнём и мечом он прошёл по костёлам, как детей поднимал на пиках… Не надо думать, что Гоголь патриот Малороссии, каким его хочет видеть Украина. Но это я понял много позже…

Что ты помнишь из «Шинели» с детства?

– «Зачем вы меня обижаете…» Обижаете – так может сказать только ребёнок. Вот эта фраза, это слово ударили меня тогда, как током.  Уже потом, когда я стал работать над фильмом и соединять для себя разрозненные литературные фрагменты в общую литературную ткань, я услышал те же слова от юродивого Николки из «Бориса Годунова», которого обижали мальчишки. Акакий – блаженный. Теперь я думаю: всё, что было потом, делалось через эту прививку моих двенадцати лет.

vcadnik.jpg
 
Смотри, как интересно. «Шинель», «Тарас Бульба», начало «Мёртвых душ» писались одновременно. Будто у Гоголя в мозгу работает как бы несколько процессоров…

– Он абсолютный, идеальный художник. Артист. И каждый персонаж у него, в принципе, самостоятельное явление русской жизни. Однокашники Гоголя-гимназиста вспоминают его тошнотворный физический облик: сопли, уши гноились, мерзкий запах…  Но когда он начинал говорить – цепенели. 

Пластику его слова я бы назвал божественной. Но тогда его никто не мог понять. Для своего времени он был Мейерхольдом. Его мысль обитала в ХХ веке. И в театре, и в прозе. Он описал Петербург, как описал бы его сюрреалист… Бывают художники герметичные. А Гоголь не просто не герметичный, он проделывал с русской литературой, с её настоящим и, главное, будущим невероятные фокусы. 

Его фраза наполнена таким дыханием живого, при всём его трагизме, при всей нелепости сложений внутри действия… Откуда он берёт слова? «Гремят и становятся ветром разорванные куски воздуха…» «Чуткое ли ухо дрожит во всякой вашей жилке…» Этот хрестоматийный отрывок о птице-тройке – питательный раствор для будущей литературы, вообще для грядущих искусств. Или финал из «Сорочинской ярмарки», сумасшедший по красоте и кинематографичности. 

Он описывает свадьбу, когда всё гремит, а старухи, покачивая пьяными головами, не смотрят на молодую чету, глаза их устремлены… в смерть. Это сочетание общего вихря, «как от взмаха смычка», со смертью… это же абсолютное кино. И как это всё уходит по степи, всё дальше, «глухо, как рокот моря», пишет Гоголь. Вот наглядное пособие для молодых режиссёров.

Один профессор-филолог затеял на «Фейсбуке» такую игру: назовите трёх гениев русской литературы. Я назвала Гоголя, Хармса и Платонова – назвала потому, что только они открыли новые пути в словесности, изобретя свой язык.

– Что значит изобрести язык? Поменять порядок слов... Да, Гоголь, наверное, близок и к Платонову, и к Хармсу, в которых я в своё время рухнул и полюбил навсегда. Но он прежде всего психофизиономист слова. Через слово он понимал всё. И делал всё понятным. Помнишь, что сделал с осетром Собакевич?

pir.jpg

Что? Не помню…

– Доехал! Доехал осетра! Вот что я называю психологией слова. Поэтому театр не случаен в его судьбе. Он был не только драматургом, но и режиссёром по сути своей. Абсолютное чутьё на поведение и словарь каждого психотипа. Как-то они с друзьями сидели в трактире, им подали котлеты, из которых волосы торчали. Друзья возмутились, а великий человек сказал: стойте! запомните, что будет говорить половой! «Какие волосы? Откуда здесь взяться волосам?» Подходит трактирщик и повторяет всё слово в слово. Компания стонет от хохота.

Это даже не чутьё. Это именно свойство гения – знать. Знать, угадывать.

– Необъяснимые вещи. В эссе об архитектуре он описывает «город в его величии». Это ХХ век, конструктивизм, которого он видеть не мог, но он его предвидел…

А как писал женщин! При том что не любил. Даже платонических романов не было.

– О да! Описывает женщин, будто не вылезал из постели. А ведь считал их исчадиями… Но в римских вещах – кровь в жилах закипает. А что за плотская, телесная ведьма панночка? Тебя охватывает пожар. Но для описания страсти ему, вообще говоря, не очень нужна собственно женщина. Вместо женщины у него… Вот шинель у него женщина. Он поженил Акакия с шинелью. С буквами…

Набоков писал, что «Шинель» – это «гротеск и мрачный кошмар, пробивающий чёрные дыры в смутной картине жизни... Подайте мне читателя с творческим воображением, эта повесть для него». Вот, можно сказать, он дождался. В твоём лице...

 –  Знаешь, что сказал Ролан Быков? «Лучше меня Башмачкина сыграл только Норштейн». (Смеётся.) 

Так и есть. Но вот это творческое, то есть иррациональное, чтение привело, по-моему, к тому, что ты увяз в Гоголе, не можешь от него отделаться... Словно бы стихия Норштейна стремится одолеть стихию Гоголя... Как два вещества, вступающих в реакцию...

– Ну правильно: дают третье. Под воздействием слова, как реактива, изображение обретает собственную волю. Смотри. Эпизод, когда Акакий приходит домой. Я не предполагал, что он будет таким длинным. Он сам стал себя развивать. У Гоголя всего-то двадцать строчек о жизни Акакия в его каморке. Невский проспект намечен фрагментарно. А для меня образ «Невского проспекта» становится центральным вместе с героем. 

Акакий сидит у себя в келье, а тут бурлит адское варево. Всё в этом аду бессмыслицы. И нет выхода. В этот момент мне попадаются черновики «Мёртвых душ». «Записки на лоскутках». Гоголь записывает тему города – тему бессмысленного вранья. 

И это в точности совпало с моим внутренним ощущением. Я перепечатал фрагмент, он в павильоне висит. Смотрю на него и питаюсь им больше, чем самой «Шинелью». У Гоголя была своя оптика, свой объектив в глазу. Он мог менять фокусное расстояние. Помнишь вот это стремительное движение по Невскому, когда Пискарёв бежит за дамочкой: тротуар нёсся под ним! 

Абсолютное кино, да! Мост сломался, а будка часового повисла в воздухе...

– А люди неподвижны... Это же фантастика! И это мне сразу раздвигает строчки «Шинели», втискивается между ними. Вот такая прививка. Только так, я думаю, может взаимодействовать текст литературный с кинематографическим.

utug.jpg

Те, кто видел материал «Шинели», сходятся, что гениальное изображение, которого вы с Франческой (Франческа Ярбусова, жена и художник-постановщик всех фильмов Норштейна. – А.Б.) добились, проникнуто тревогой, мрачным ожиданием, чуть ли не саспенсом, депрессией… Твой Гоголь – мрачный, безнадёжный автор?

– «Скучно жить на этом свете, господа…» Это ощущение свойственно Гоголю, особенно позднему. Но какая повесть кончается этой фразой?

«Как поссорились Иван Иванович…»

– Да, с Иваном Никифоровичем. Самая смешная из миргородского цикла, а может, и из всего Гоголя. Да, жизнь – мелочна, глупа, переполнена дурацкими, бессмысленными страстями… Но – смешное лезет во все щели! Он обладал удивительным умением чувствовать целостную атмосферу жизни, небывалым чутьём на юмор абсурда, который даёт силы и азарт жить. Это напряжение комизма слишком мощно, чтобы зачислять Гоголя в разряд мрачных духом.

И всё же чем дальше, тем сильнее разрастается в нём безумие, пока не захватывает целиком. Психопатическая личность, как всякий гений, всё так. Но были ведь и внешние причины, которые свели его с ума?

– Как у всякого русского, у Гоголя были сложные отношения с Россией…

Как у всякого мыслящего русского…

– Да… Ему было страшно печально на родине. Он хотел видеть её «из своего прекрасного далёка». Италию же не просто любил. Это, считал Гоголь, единственная страна, где можно жить, и жить счастливо. Писал оттуда одной из корреспонденток: «А воздух, воздух… кажется, что 700 ангелов влетают к тебе в ноздри, а каждая – величиной с ведро…» 

В Италии он написал первый том «Мёртвых душ». Но в 1846 году Николай Васильевич вернулся на родину. Это возвращение могло бы стать одним из многих его временных наездов… Но тут он начал второй том. И вот, я думаю, это роковым образом совпало. 

Гоголь, русский автор, хотел найти положительного героя внутри России. Но Гоголь-гений понимал, что это противоречит всему его художественному составу. Расщепление уходило всё глубже. И всё же он не мог не остаться Гоголем. Второй том заканчивается словами губернатора – нас не завоёвывают двунадесять языков, мы сами всем своим существованием делаемся врагами себе…

Тридцать пять лет ты работаешь над «Шинелью». Тридцать пять лет думаешь о Гоголе – день и ночь. Какие отношения сложились между вами?

– Наверное, я научился достигать такого слияния с текстом, чтобы чувствовать, как каждое слово исходит от меня. Упоительное ощущение свободы. Как-то раз услышал реплику одного известного режиссёра: мы должны бережно прикоснуться к тексту... И это о текстах, которые называются «Страсти»! Всё. Ничего не будет, кроме ликбеза, иллюстрирования событий. 

Гоголь... Тайная музыка владела его душой. Его тексты ритмически объединены ужасом одиночества. Эти параллели по-другому заставляют взглянуть на «Шинель». Мне до сих пор непонятно, что владело Гоголем, когда он сочинял «Шинель». Что и как творилось с Башмачкиным? 

Пока я сам не проживу эту историю, я не пойму, что произошло. Вот у нас в Марьиной Роще сидели урки, играли в карты. Они набирали карты, а потом начинали их медленно открывать. И я, маленький, просто сходил с ума. Меня это действие завораживало. Как это медленно разворачивается, пальцы эти страшные помню с короткими грязными ногтями, такая сгущается жуть… Так же у меня с Акакием – что там откроется?

Автор: Алла Боссарт


проницательный читатель

                                           Остаться с Носом или без

Герой повести Гоголя майор Ковалёв потерял свой нос. Это нам всем хорошо знакомо из школьной программы. Понятно, что «нос» в одноимённом произведении – некая метафора или символ и требует разгадки. Чем же эта, казалось бы, безобидная фантазия автора так напугала издателей благонамеренного журнала «Московский наблюдатель», что они отказались её публиковать?  И почему к варианту пушкинского «Современника» беспощадно цеплялась цензура?

nos.jpg

Эти вопросы меня не покидали, пока однажды по радио я не услышал трактовку известного выражения – «остаться с носом». Выяснилось, что оно не имеет никакого отношения к носу как части тела. 

«Нос» от слова «носить» обозначал то, что некогда называлось «поклон», то есть подношение или дар. И ни одно дело в приказах, как засвидетельствовали русские историки, не обходилось без «носа». 

Это был способ установить дружеские отношения с чиновником, от которого зависело решение по иску или жалобе. Причём в этой весьма древней церемонии подношений главное было угадать претензии дьяка, чтобы, боже упаси, не уронить его достоинство. Скудные дары могли быть восприняты как унижение. А хуже всего было, если дьяк или подьячий ничего не брали и таким образом оставляли просителя с «носом», то есть с отвергнутым подарком. Это было равнозначно отказу. 

Представим, что майор Ковалёв остаётся без этого самого «носа», то есть ему ничего не «несут». Соответственно и он ничего не может поднести. А ведь майор Ковалёв – коллежский асессор и прибыл с Кавказа, чтобы просить в Петербурге хорошего места – вице-губернаторского или экзекуторского, но в видном департаменте. Он и жениться не прочь, но только если за невестой дадут тыщ двести приданого. А как всё это устроить без «носа»? А вот никак. Майор Ковалёв обижен и расстроен страшно: «…без носа человек – чорт знает что: птица не птица, гражданин не гражданин; просто возьми да и вышвырни в окошко!»  Никто, в общем, ты без носа. Полный ноль.

Далее Гоголь подбрасывает нам очередную подсказку. Майор Ковалёв пишет письмо своей будущей тёще о потере носа, и она отвечает ему: «Вы упоминаете ещё о носе. Если вы разумеете под сим, что будто бы я хотела оставить вас с носом (выделено автором -каким автором?), то есть дать вам формальный отказ, то меня удивляет, что вы сами об этом говорите, тогда как я, сколько вам известно, была совершенно противного мнения, и если вы теперь же посватаетесь на моей дочери законным образом, я готова сей же час удовлетворить вас, ибо это составляло всегда предмет моего живейшего желания, в надежде чего остаюсь всегда готовою к услугам вашим».

Если допустить, что нос – это дар или взятка, в повести открываются всё новые и новые сатирические моменты. Становится понятно, почему Гоголь сомневался, пропустит ли цензура эпизод о встрече майора Ковалёва с его «носом» в Казанском соборе, и предлагал вариант с перенесением места действия в католическую церковь. 

nos 2.jpg

Но цензурные требования превзошли его ожидания. Место встречи майора пришлось перенести из Казанского собора даже не в католическую церковь, а в Гостиный двор и сделать целый ряд других купюр и изменений! Цензоры вычеркнули все упоминания о взятках чиновников. «Нос» однозначно отождествлялся у них с этим понятием.

Из публикации исчезли фрагменты о том, что на дому у частного пристава «вся передняя, она же и столовая, была установлена сахарными головами, которые нанесли к нему из дружбы купцы». Или: «Ковалёв догадался и, схватив со стола красную ассигнацию, сунул в руки надзирателю, который, расшаркавшись, вышел за дверь, и в ту же почти минуту Ковалёв слышал уже голос его на улице, где он увещевал по зубам одного глупого мужика, наехавшего со своею телегою как раз на бульвар».

Вычеркнутые цензурой места вернулись в текст не сразу. В книге, вышедшей в Берлине в издательстве «Геликон» в 1922 году, встреча майора Ковалёва с «носом» происходит ещё в Гостином дворе, а не в Казанском соборе. Не найдём мы в этом издании и упоминания о «сахарных головах» и «красных ассигнациях». Всё это появилось позже, в советских изданиях.

Словом, перечитайте повесть «Нос» с учётом представленной версии. И вспомните, что написал Николай Васильевич Гоголь в своём заключении от автора:

«Вот какая история случилась в северной столице нашего обширного государства! Теперь только по соображении всего видим, что в ней есть много неправдоподобного. Не говоря уже о том, что точно странно сверхъестественное отделение носа и появленье его в разных местах в виде статского советника, – как Ковалёв не смекнул, что нельзя чрез газетную экспедицию объявлять о носе? 

Я здесь не в том смысле говорю, чтобы мне казалось дорого заплатить за объявление: это вздор, и я совсем не из числа корыстолюбивых людей. Но неприлично, неловко, нехорошо!.. Но что страннее, что непонятнее всего, это то, как авторы могут брать подобные сюжеты. Признаюсь, это уж совсем непостижимо, это точно… нет, нет, совсем не понимаю. Во-первых, пользы отечеству решительно никакой; во-вторых… но и во-вторых тоже нет пользы. Просто я не знаю, что это…

А однако же, при всём том, хотя, конечно, можно допустить и то, и другое, и третье, может даже… ну да и где ж не бывает несообразностей? А всё однако же, как поразмыслишь, во всём этом, право, есть что-то. Кто что ни говори, а подобные происшествия бывают на свете; редко, но бывают».


Автор:Александр Магатаев

фото: FAI/LEGION-MEDIA; BRIDGEMAN/FOTODOM; LEGION-MEDIA; VOSTOCK PHOTO; СЕРГЕЙ ИВАНОВ/МИА "РОССИЯ СЕГОДНЯ"

Похожие публикации

  • Шекспир
    Шекспир
    Писатель Михаил Веллер рассказывает о том, какую роль в жизни каждого человека может сыграть монолог Гамлета «Быть иль не быть?»
  • Довлатов
    Довлатов
    Татьяна Друбич рассказывает о том, как благодаря прозе Сергея Довлатова поняла, чем прекрасны «никчёмные» люди
  • Агата Кристи
    Агата Кристи
    Татьяна Устинова рассказывает о том, как чтение Агаты Кристи помогло ей понять, почему в кипарисовом полене заключено большое счастье