Радио "Стори FM"
Возвращение из Египта

Возвращение из Египта

Автор: Дмитрий Быков

Поэт Николай Заболоцкий пережил уход жены, но не пережил её возвращения. Об этом история

Мой литературный учитель, искусствовед и поэт Лев Мочалов Заболоцкого знал, говорил с ним на совещаниях молодых писателей и переводчиков, здоровался на писательских собраниях, и на его 90-летии, уже сочиняя эту статью, я его спросил – действительно ли Заболоцкий был похож на позднего римлянина.

– Ни на позднего римлянина, ни на бухгалтера. У него было скульптурное лицо, не в смысле статуарности, а в смысле рельефности: больше всего он похож на свой кубистический автопортрет. За этой ровностью – колоссальная сложность, непрерывное скрытое движение. Он был очень изломан внутренне, и человека, понимающего в скульптуре, эта гладкость не обманывала.

История любви Николая Заболоцкого и Екатерины Клыковой до 1955 года более или менее типична – разумеется, в той мере, в какой что-нибудь в биографии и личности Заболоцкого могло быть типично. Я иногда думаю, что он и есть тот единственный новый человек, ради которого задумывалась революция: не Маяковский, который на всю жизнь остался неврастеником из Серебряного века, и уж подавно не какой-нибудь советский чиновник, а этот обэриут со стихами, абсолютно классическими внешне и абсолютно безумными внутренне. Именно его, родившегося в 1903 году, сформировала эта революция с её нечеловеческим сдвигом; и когда жизнь начала входить в колею, он первым зафиксировал этот новый порядок – классический и даже классицистский на поверхности, но глубоко безумный и патологический внутри. Первая его книжка «Столбцы» вся была написана так – абсолютно ровные столбцы стихов, в которых творилось полновесное гротескное сумасшествие. Выпишем, что ли, самое актуальное (когда вы это читаете – чемпионат уже закончился, но когда я пишу – мне каждый день вспоминаются эти стихи):

Четыре гола пали в ряд,

Над ними трубы не гремят,

Их сосчитал и тряпкой вытер

Меланхолический голкипер

И крикнул ночь. Приходит ночь.

Бренча алмазною заслонкой,

Она вставляет чёрный ключ

В атмосферическую лунку.

Открылся госпиталь. Увы,

Здесь форвард спит без головы.

Над ним два медные копья

Упрямый шар верёвкой вяжут,

С плиты загробная вода

Стекает в ямки вырезные,

И сохнет в горле виноград.

Спи, форвард, задом наперёд!

Спи, бедный форвард! Над землёю

Заря упала, глубока,

Танцуют девочки с зарёю

У голубого ручейка.

Всё так же вянут на покое

В лиловом домике обои,

Стареет мама с каждым днём...

Спи, бедный форвард!

Мы живём.

Как это можно было написать в 1928 году? Непостижимо, а вместе с тем когда же ещё это можно было написать? И в нём самом всё было как в этих стихах: абсолютная статуарность, румянец, серьёзность, конторский басок – и невероятные вещи, которые он этим баском говорил. Что женщины, например, не могут любить цветы, потому что они способны любить только полезное, а чистую красоту презирают. По этой же причине не могут они любить и писать стихи. «Курица не птица, баба не поэт», – замечал он, когда при нём хвалили Ахматову.

Мы вообще мало знаем о душевных метаниях и страстях Заболоцкого, потому что воспоминания пишут друзья, а в дружеском кругу люди этой эпохи предпочитали жестоко острить, исповедоваться же не любили. Особым шиком считалось сохранять непроницаемость по пьяни. На что Хармс был невротик, а и он не пьянел. Железная самодисциплина принята была в этом кругу. О себе не говорили. Хармс в культурной пивной разглагольствовал, как ненавидит детей, насколько они лишены человеческих чувств и вообще отравляют жизнь. Олейников на мотив «Эй, ухнем!» тихо напевал: «Труд в СССР есть дело чести… доблести и ге-ройства!»

Более или менее подробно записывал свою жизнь в последние годы Шварц, и он оставил несколько фантастически интересных страниц о Заболоцком, – но и при нём Заболоцкий впадал либо в цинизм, либо в клоунаду. Он был холоден и серьёзен, и с юности солиден, а раздиравшие его драмы держал при себе, под строгим контролем; думаю, Олейников, самый язвительный человек в компании, по-настоящему уважал его одного, остальные для него были слишком люди, а Заболоцкий всё-таки не совсем человек.

Катя Клыкова сначала любила другого общего приятеля, но все ей говорили, что приятель этот ненадёжен, а вот Заболоцкий – человек основательный. Сам он, впрочем, вёл себя с обычным обэриутским вызовом – однажды позвал её гулять, намалевав у себя на щеках таинственные знаки; никто из прохожих не обратил внимания – мало ли сумасшедших тогда разгуливало по Ленинграду? Для неё письмо с предложением, очень патетическое, было совершенной неожиданностью, но Заболоцкий и не требовал любви. Он допускал, что она его полюбит когда-нибудь, не сразу, и просил только абсолютной честности. Она согласилась, и в 1930 году они поженились.

Прочитать материал полностью можно в номере Сентябрь 2018

фото: VOSTOCK PHOTO

Похожие публикации

  • Квадратура Бунина
    Квадратура Бунина
    Заниматься сплетничеством о великих, в особенности о литераторах, имеет смысл только если из этих сплетен можно извлечь важное руководство к действию или глубокую мораль. Так вот, подробно описанный (и всё-таки до сих пор загадочный) последний любовный эпизод в жизни Ивана Бунина учит нас одной трудно постижимой, чрезвычайно полезной истине…
  • Изнанка Афродиты
    Изнанка Афродиты
    Рано или поздно личная осень постигает даже самую яростную звезду. Зрелость ничем не хуже юности. Шэрон Стоун выбрала путь осмысленного старения. Как у неё получается?
  • Любимый по кличке Балбес
    Любимый по кличке Балбес
    О великом клоуне и артисте Юрии Никулине рассказывает его сын Максим
Merkel.jpg

redmond.gif


blum.png