Радио "Стори FM"
Navka.jpg

ara.png honor 2.jpg

Светлый полюс магнита

Светлый полюс магнита

Зое Борисовне в апреле – 85 лет, и я должна вам сказать, что давно не встречала такого занятого человека. Её день расписан по минутам, её ждут сразу в десяти местах, она проводит совещания, издаёт книги, учреждает фонды и открывает выставки.

Мы долго искали время для интервью, и вот наконец я звоню из вестибюля гостиницы «Международная» в её офис на 10 этаже. «Уже спускаюсь», – бодро отвечает Зоя Борисовна. Минут через сорок, никого не дождавшись, я снова звоню. «Не волнуйтесь, – говорит секретарь. – Наверняка по дороге её кто-нибудь остановил. Она же никому не может отказать!»

Я думаю, именно это её качество – взрывать жизнь вокруг себя – когда-то и привлекло к ней поэта. А умение быть всегда разной, всегда интересной и ни на кого не похожей привязало на всю оставшуюся жизнь.

– Женщина в судьбе писателя, должна я вам сказать, имеет решающее значение.. Есть жёны-ангелы, жёны-изменницы и жёны-партнёры. Все они равно могут как сгубить творческого человека, так и подвигнуть на высокую литературу, на успех. Самая удачная связь – партнёрская, как, например, была у Алексея Германа и Кармелиты. Есть ещё одна разновидность писательских жён – жёны-сообщницы, которые связаны с мужем какой-то его неблаговидной тайной. Ну, такие ни на что не подвигают.

Хотите знать, какой женой была я?..

 

«Муза – это святая ведьма» (А. Вознесенский)

С Зоей Борисовной всё время что-то случается. И не какие-нибудь рядовые происшествия, а нечто чрезвычайное. Например, летела из Америки, и вдруг самолёт начал падать – лишь в самый последний момент катастрофы удалось избежать. В Каннах её сбил мотоциклист – отделалась лёгкими ушибами. А однажды ей приставили нож к горлу...

Дело было около десяти лет назад в Переделкино. Богуславская прилетела из Франции с двумя большими чемоданами и одним маленьким котёнком. От усталости не стала разбирать вещи, а упала на диван в гостиной на первом этаже и уснула. Андрей Андреевич спал наверху. Посреди ночи проснулась от непонятного звука, решила, что это скребётся котёнок. Вдруг чья-то рука стащила её с постели, и она почувствовала нож у горла. Мгновенно оценив ситуацию, твёрдым голосом она объяснила непрошеным гостям, где лежат ценные вещи, те быстро всё сгребли и убрались восвояси, оставив хозяйку в целости и сохранности. Тут же вызвала милицию, появившуюся, правда, спустя четыре часа. Потом выяснилось, что орудовала банда наркоманов…

Почему она не закричала, не позвала мужа? Говорит, интуитивно почувствовала, что этого делать нельзя. Я-то думаю, что дело не в этом. Этот эпизод, вообще, как ладони раскрывает суть их отношений. Она испугалась не за себя – за него. Боялась криком его разбудить: а так он бы встал, спустился вниз, и неизвестно, что вышло бы из этого.

Этим невидимым щитом, которым она всю жизнь потом защищала его, ей пришлось вооружиться с самого начала их отношений. Потому что сближались они в очень тяжёлый для Вознесенского период – после хрущёвского разгрома на знаменитой встрече генсека с писателями. Исторические кадры кинохроники – нависающий с трибуны над худеньким, глазастым, с тонкой шеей Вознесенским красный от гнева, огромный Никита Сергеевич Хрущёв. Хрущёв пообещал Вознесенскому «самые жестокие морозы». После этой встречи с генсеком у Вознесенского две недели была рвота. Зоя находилась с ним неотлучно. Олег Меньшиков, её большой друг, как-то сказал про Богуславскую: «Слова о том, что всё в наших руках, поэтому их нельзя опускать, – абсолютно про Зою Борисовну».

Откуда такая закалка?

– Я росла сорванцом и хулиганкой. Стриглась наголо, водила дружбу с мальчишками, не боялась пойти ночью на кладбище. Все говорили, что я родилась девочкой по ошибке. Правда, когда выросла и за мной стали бегать мужчины, выяснилось, что всё-таки не по ошибке…

Родители старались меня максимально баловать, ничем не смущать моё сознание, не внушать сомнений. Исключением была только учёба – я обязана была хорошо учиться, неуклонно и изо всех сил овладевать знаниями, не позорить честь советской школьницы. В этом вопросе строгости были неимоверные, и наказание за плохую успеваемость следовало неотвратимо. К счастью, мне всё давалось легко, хотя я ни хрена не делала!

Один воспитательный эпизод запомнила на всю жизнь. Летом мы жили на даче в Малаховке. Однажды, гуляя с ребятами, увидели за забором яблоню. Яблоки с неё уже осыпались и никому были не нужны. Мы перелезли через забор и собрали их в мешок. Перемахнули обратно и стали делить прямо на дороге. За этим делом нас застал мой отец. Первый (и последний) раз в жизни он положил меня на скамейку и как следует отстегал ремнём. И сказал фразу, которую я запомнила на всю жизнь: «Неважно, нужна вещь кому-то другому или нет, важно, что она – не твоя. А чужое брать нельзя!»

Во время войны нас эвакуировали в Томск. Я тут же попросилась на фронт, но мне дали от ворот поворот. Тогда мама взяла меня в эвакогоспиталь, где работала. Там лежали «обрубки»: солдаты, которые уже не подлежали возврату на фронт. Я у них по ночам дежурила как санитарка, а днём училась в школе. Для меня это стало своеобразной школой сострадания. В Томске произошло несколько важных для меня событий. Очень тяжело заболела мать. По сорокаградусному морозу я носила ей суп из крапивы и ещё что-то, что давали по карточкам.

Вот иду я однажды, нагруженная всеми этими судками, а навстречу компания детишек лет восьми. Они меня остановили и попросили проверить в Сберкассе на той же улице, не выиграли ли их лотерейные билетики. Мол, сами они ещё маленькие, им там не поверят и решат, что билеты украдены. Так, оно, кстати говоря, скорей всего, и было. Тем не менее я все свои вещи поставила на снег и пошла проверять – почему-то мне стало жалко мальчишек. За мной это до сих пор водится – всех жалеть, всем помогать… Просто мать Тереза, Господи прости! Билеты ничего не выиграли. Я пошла дальше и вдруг слышу, как за мной кто-то бежит. Обернулась – те самые ребята: «Тётенька, вы забыли все свои вещи на снегу!» А там ведь были хлебные карточки… Вот такая была система ценностей: билетики лотерейные можно украсть, а чужие хлебные карточки – нельзя.

Когда я вышла замуж и приехала в Москву, попала в писательскую среду: моя свекровь была вдовой поэта Марка Максимова. От неё я впервые услышала слово «жопис», весьма употребимое в этом кругу, которое расшифровывалось как «жена писателя». Это такое существо, объяснила мне свекровь, которое живёт только своим мужем-писателем, и с утра до вечера хвалит его, причём особенно активно – на публике. «Вы что, не видите, что он гений? Милый, ты написал что-то новое? Гениально! Гениально!» В нашей семье слово «жопис» было ругательным.

Так вот Зоя Борисовна Богуславская никогда не была «жопис». Она из другого теста. Прежде всего потому, что у неё всегда была своя собственная отдельная жизнь. В том числе и в литературе. До встречи с Вознесенским она опубликовала восемь книг. Это уже после замужества на первом месте было только то, что ОН писал, рисовал, придумывал. И только потом уже – по остаточному принципу, где-то в свободные часы, во время его отлучек – она иногда что-то делала для себя. Зоя никогда не хвалила стихи мужа, если они ей не нравились. Сегодня она смеётся: «Вот такая была дура!» Не уверена. Он всегда спрашивал её, прочитав вслух только что написанное стихотворение: «Понравилось?» И если видел по лицу, что не понравилось, просил: «Скажи, что не так». Это не означало, что он тут же что-то будет менять, править. Но то, что мнение Зои было решающим для него, – факт.


– В Томске случилось ещё одно важное событие – проходя мимо театрального института, я прочитала объявление о наборе на первый курс. Стою в задумчивости, и вдруг кто-то мне говорит из-за плеча бархатным голосом: «Зачем вам какой-то набор? Вас и так примут, такую-то хорошенькую…» 

Я была тогда худенькая, беленькая, в веснушках, очень непосредственная. Думаю, что я и привлекла обладателя этого бархатного голоса именно естественностью и прямодушием. Молодого человека звали Георгий Новицкий, он уже работал актёром в театре, который приехал в Томск на гастроли. Георгий пригласил меня на свой спектакль. Мы пошли всей ватагой – с подружками. 

Спектакль мне очень понравился и Георгий тоже. Если честно, я от него потеряла голову настолько, что забрала документы из технического ВУЗа, куда на радость отцу уже поступила, сдав невероятно сложный сопромат, – и отнесла их в театральный. Отец долго мне не мог простить этого поступка, считал, что дочь пошла в проститутки... Так я стала студенткой Ленинградского театрального института (в Томске он находился в эвакуации), а Георгий – моим первым мужем. Он сделал мне предложение, когда мне было 19 лет, а ему почти тридцать. Любила я его без памяти. Ещё бы! Красив он был до невозможности, все девчонки города за ним бегали, а он выбрал меня…

Шёл 44-й год, моих родителей вернули в Москву, мне тоже надо было уезжать. В Ленинград? Или всё же в Москву? И тут – невероятное совпадение: ректора ленинградского театрального института Стефана Макульского – моего мастера и главного учителя – назначили директором московского ГИТИСа. Так что ехать в Ленинград мне уже было не нужно, оставалось только перевестись из одного театрального института в другой. Георгий бросил работу в ленинградском театре, куда он незадолго до этого устроился, и поехал за мной в Москву. И поступил в театр Моссовета, где потом много лет играл ведущие роли, очень был популярен в роли Звездича (Арбенина, кстати, играл Мордвинов).

Мы поселились с мужем у моих родителей и начались страшные конфликты. Ну полное несовпадение характеров! Родители не понимали и не могли принять его образ жизни. Георгий был внуком князя, человеком богемным. Это я знала и раньше, но через два месяца после свадьбы выяснилось, что он пьёт, да по-чёрному! Он напивался, исчезал из дома, приходилось его искать, откуда-то притаскивать… А для меня это неприемлемо.

Я никогда не бегала за мужиками – лучше потерять мужчину, чем достоинство. Ушёл – так ушёл, хочешь – возвращайся, только меня можешь уже не застать… Для родителей такое поведение мужа стало пыткой. Мой отец всю жизнь боготворил мою маму и не позволял себе ничего, что могло бы её огорчить. Мать, понимая, что семья рушится, сняла нам с Жоркой комнату в том же доме – в Малом Демидовском переулке...

Актрисой я не стала совершенно сознательно. Было это так. Однажды иду мимо Малого театра и вижу объявление о наборе артистов во вспомогательный состав. Чем чёрт не шутит – подумала я, зашла, прочитала какую-то басню… На следующий день вывесили списки принятых. И моя фамилия среди прочих! Я всю ночь не спала. Выходило, что я выиграла счастливый билет. И что теперь делать? И вдруг поняла – не хочу! Не моё это! Дело в том, что я не могу ничего повторять по несколько раз. Не способна одинаково что-то сказать, сделать, я всё должна придумать заново, по-другому… Совершенно очевидно, что я не смогу играть одну и ту же роль годами, как это принято у актёров.

Вскоре в газете «Советское искусство» вышла моя первая рецензия. Когда отец увидел подпись под статьей – «Зоя Богуславская», то чуть не прослезился. По тем временам напечататься в газете было невероятно почётно. Но главное, он успокоился – я стала журналисткой, а не «проституткой»…

Отношения с Георгием тем временем стремительно ухудшались. Кроме штампа в паспорте нас уже ничего не связывало. Я стала проводить много времени со своей старой школьной подругой, не буду называть её имени, сейчас всё поймёте. У неё был знакомый – Борис Каган, которого все прочили ей в женихи. А он неожиданно увлёкся мной... 

Вместо пьющего и всё время где-то пропадающего Жорки, рядом со мной оказался умный, спокойный, заботливый мужчина. Перед подругой я не испытывала большой вины, потому что, во-первых, я его не отбивала, а во-вторых, у него тогда была любовница – Марианна Боголюбская, кстати, солистка Большого театра. Когда мы с Борисом поженились, он шутил: поменял Боголюбскую на Богуславскую.

Потом у нас родился сын – Лёнька. Рождение сына дистанцировало меня от моих бездетных подружек, изменило жизнь. Времени на развлечения почти не оставалось. Кроме того, я уже работала в журнале «Октябрь» младшим литературным сотрудником. Тут в мою жизнь и ворвался Вознесенский...

 

«Разве знал я, циник и паяц, что любовь – великая боязнь?»

– Был пленум Союза писателей. Меня выбрали в московское правление – наряду с Гладилиным, Аксёновым, Вознесенским, Евтушенко… На этом пленуме возникла страшная полемика вокруг повести Бориса Балтера «До свидания, мальчики». Ослепительная, восхитительная совершенно повесть, но тогдашний апологет всего нового и прогрессивного Николай Грибачёв полностью разгромил её, назвав сентиментальной и упаднической. Он написал статью «Нет, мальчики!», а я в ответ разразилась патетической рецензией в поддержку Балтера «Да, мальчики». 

И вот сижу я на этом пленуме, как раз выступает Вознесенский, и вдруг слышу: «Нам нужны такие смелые критики, как Зоя Богуславская!» Я была потрясена! Меня никогда не хвалили с такой высокой трибуны, да к тому же это сделал человек, каждое слово которого тогда ловили с благоговением!

А дальше произошло вообще невероятное: Вознесенский подошёл ко мне в перерыве и сказал: «Меня приглашают в Дубну прочитать лекцию. Не хотите поехать со мной?» Если честно, я в тот момент почему-то подумала: вот здорово, начну там свою новую повесть, плюс сделаю вступительное слово к вечеру Вознесенского в ЦДЛ… 

Дура! Он-то меня звал совершенно по другому поводу…

Но ничего там не произошло, он читал мне стихи, мы гуляли и очень подружились. Дружба наша была крепкой и серьёзной настолько, что именно мне он позвонил перед встречей Хрущёва с писателями, во время которой тот разгромил Вознесенского…

«Как долго и трудно мы проходили с Андреем первый год совместности. Я - эталон обязательности. Андрей считал: нет ничего важнее поэзии...» 



Андрей стал мне писать, звонить и вообще активно ухаживать. Но я не брала в голову. Это же – поэт, думала я, сегодня у него одна любовь в голове, завтра – другая, а я не собираюсь приносить себя в жертву гению. То, что Андрей – гений, не вызывало никаких сомнений.

 

«Противоположности свело. У магнита я – печальный полюс, ты же – светлый»

 – Андрей был моей полной противоположностью. Я человек долга, очень обязательный. Если что-то обещала, выполню непременно. Андрей патологически не мог следовать никакому распорядку. Один случай меня просто потряс. Андрею предложили провести свой вечер в Большом зале Консерватории. Это было беспрецедентно – ни одному поэтому до этого ещё не предлагали вступить в таком легендарном зале. 

В разгар подготовки Вознесенский улетел в Ялту. И вот остаётся четыре дня до вечера, все билеты распроданы, аншлаг, администрация сходит с ума, все просят контрамарки… В общем, царит настоящее безумие. И в этот момент он шлёт мне из Ялты телеграмму: «Не могу приехать, цветёт миндаль». Я эту телеграмму храню до сих пор. Я остолбенела, когда её прочитала. Причём тут миндаль? Он же подводит людей, он же просто чёрт знает что творит…

Я написала ему сердитый ответ: если он не явится в консерваторию, то я его знать не хочу! И он прилетел, вечер состоялся. Но вот это «Не могу приехать, потому что цветёт миндаль» стало для меня впоследствии абсолютным доказательством того, что успех, публичность, аплодисменты – для него это ничто по сравнению с мучительным желанием высказаться, осуществиться как личности.

Уже потом, много лет спустя, на моё очередное «Ты же не можешь людей подвести!» Андрей довольно раздражённо заметил мне: «Вот то, что ты тогда меня вырвала из Ялты и заставила приехать на выступление, – это потерянная глава в поэме “Оза”. И она не была написана только потому, что я сорвался и прилетел». То, что для него составляло смысл жизни, мне в тот момент казалось кокетством и издевательством.

Ещё один случай, когда мы с ним только дружили, а он был сильно увлечён Таней Самойловой. Она была всеобщим кумиром после фильма «Летят журавли». И вот мы как-то втроём оказались в машине – ехали с какой-то вечеринки, я была за рулём. Вдруг Андрей сказал: «Притормози». Я остановилась, Таня Самойлова вышла. И пошла одна. Таня, которая пришла с Андреем, они были парой! Я на него посмотрела остановившимися глазами, потому что не понимала, как можно было ночью отпустить Таню – узнаваемую Таню и вообще свою любимую? И я вам скажу – такие вещи долго разрушали мою возможность влюбиться в Андрея. Они мне вообще были непонятны. Как и очень многое в его поведении. Понимание пришло много позже...

Когда Андрей начал за мной ухаживать, я вообще не собиралась ничего менять в своей жизни. Больше того, однажды от греха подальше даже сбежала из Москвы – отправилась в путешествие по Волге на корабле, взяв с собой Лёньку, которому тогда было лет восемь. Мы плавали по Волге и останавливались в разных русских городах. 

В одном из них ко мне подошёл радист с нашего парохода и спросил: «Вы – Зоя Богуславская?» Я подтвердила. Тогда он вручил мне огромную охапку цветов. «Вам просили передать». И передал телеграмму от Вознесенского. И так было всё плавание – телеграммы, телеграммы, телеграммы. Ну, просто атака…

Он меня так засветил – я же была замужняя дама, это были другие времена! – я уже из каюты стеснялась выйти. В один из дней мы сошли в Петрозаводске, и вдруг вдалеке на причале я увидела фигуру Андрея. Он, конечно, придумал этот свой неожиданный приезд в расчёте на то, что я не смогу не оценить романтики. Я не оценила и сходу заявила: «Прекрати меня позорить и преследовать!» Он побелел как полотно, резко развернулся и ушёл.

Мы поплыли дальше, но я уже не находила себе места: зачем же я так обидела человека? Из первого же пункта – это был, кстати, Вознесенск – послала ему телеграмму: «Хожу по вознесенскому городу, вознесенский райком принимает членские взносы, продаются вознесенские веники по рублю штука». Такую вот выслала оливковую ветвь мира и была уверена, что первым, кого я увижу на причале в Москве, будет Андрей. И вот сходим с парохода, а Андрея среди встречающих нет. Я ещё потолкалась, потянула время, пооглядывалась… Вознесенский тогда так и не пришёл.

«Наше долголетие совместной жизни с Андреем объяснялось тем, что с каждым годом я все больше училась понимать его. Оставаясь собой, училась прощать его абсолютное пренебрежение к человеческим обязательствам, когда наступает озарение и пишутся стихи» 

Зоя Богуславская


И никаких больше телефонных звонков! Я даже стала беспокоиться – ну, не мог же он так обидеться, чтобы вовсе порвать отношения? А когда через несколько дней позвонила его мама, Антонина Сергеевна, и спросила, не знаю ли я, где Андрюша, – стала паниковать по-настоящему. Я вдруг почувствовала такое горе! От того, что я его теряю или совсем потеряла. Я сидела у телефонной трубки и молила, чтобы только раздался звонок, чтобы только ничего с ним не случилось…

Андрей позвонил. Он сообщил, что мама излишне паникует и всё с ним в порядке. И добавил: «Но это не значит, что я собираюсь стоять за тобой в очередь!» А потом снова позвонил – через два дня (я всё это время места себе не находила!) и сказал: «Я передумал. Я буду стоять за тобой в очередь за кем угодно. Только не гони».

Наверное, только каменное изваяние могло оставить равнодушным такое проявление чувств. И во мне что-то сломалось. И стало нарастать другое. Но близость у нас наступила не сразу.

    

royl.jpg
Как говорили друзья Вознесенского и Зои: "Она его за муки полюбила, а он ее за состраданье к ним"

Это случилось в Ялте. Зоя жила в Доме творчества. А Вознесенский читал в Москве только что написанную поэму «Оза», посвящённую ей. И поползи слухи, сплетни, начались пересуды о том, что Вознесенский влюблён. 

Известно, что когда он впервые собрался публично прочитать «Озу» в Консерватории, то позвонил Зоиной приятельнице Ире Огородниковой: «Если ты пойдёшь сегодня на мой вечер, то сядь, пожалуйста, рядом с Зоей. Потому, что ей будет плохо». Она всё пыталась от него убежать. Убегала в Ялту. В тот раз Борис позвонил жене и сообщил, что все только и говорят о её романе с Вознесенским. 

Зоя Борисовна попыталась возразить: из текста же абсолютно ясно, что у них нет никаких близких отношений! «Это не важно, какие именно у вас отношения, – сказал Борис. – Важно, что у вас отношения. Немедленно возвращайся или всё между нами кончено!» Едва он положил трубку, Зоя набрала номер Андрея: «Приезжай!» Она не могла, как и теперь не может, терпеть никакого давления. Никто не имеет права ей командовать.

 

– Ялта. Холод был неимоверный. Съёмная квартира на улице Чехова. Так что мои первые ощущения любви связаны с тем, что мне всё время хочется не раздеться, а одеться потеплее. Там же в Ялте Андрей мне сделал предложение. Прозвучало оно так: «Давай я тебе продиктую заявление о разводе!» И продиктовал: «Прошу развести нас в связи с тем, что у меня образовалась новая семья». Я написала. Когда вернулась в Москву, Борис стал меня уговаривать не ломать себе жизнь: «Андрей – поэт. Сегодня ты его муза, а завтра ей станет другая. Он живёт чувствами, и это нормально. Но для тебя это ненормально абсолютно!»

Да я сама себе это сто раз говорила! Он приводил и другие доводы: ребёнок, материальный достаток. Борис, между прочим, был лауреатом Сталинской премии, мы жили в хорошей квартире, купили автомобиль… Я в самом деле уходила от любящего меня человека и налаженного быта к поэту, у которого не было ни копейки денег, не было своего жилья, да ещё сам Хрущёв незадолго до того выгнал его из Советского Союза… 

Когда Борис понял, что меня всё это мало волнует и его доводы бесполезны, сказал: «Я тебя намного старше и понимаю, что ты совершаешь безумный поступок. Уверен, что ты скоро поймёшь свою ошибку. Поэтому давай договоримся – ровно через год я буду ждать тебя на этом месте (мы сидели в ресторане), и, если ты захочешь вернуться, я ни одним словом не упрекну тебя». Борис был искренне убеждён, что я не смогу быть счастливой с Андреем и наша связь не продлится больше года. Признаюсь, меня поразило благородство Бориса, но жить без Андрея я уже не могла.

Первой, кому меня Андрей представил, была Лиля Брик. Так было принято в нашем кругу – Лиля как бы благославляла…

Я ей не понравилась, я это сразу заметила. Не удивительно – ведь Андрей в глазах всех был принцем в поэзии, яркой звездой, а я – просто Зоей Богуславской. Тем не менее мы стали общаться с Лилей Юрьевной, а вскоре она изменила ко мне отношение. Это случилось, после её отъезда во Францию на похороны сестры. 

Мы её провожали торжественно и как-то скорбно, будто прощались, хотя Лиля никогда не собиралась эмигрировать – она не могла бы жить нигде, кроме русской литературной среды. Но в Москве ей тяжело жилось в последние годы, мучили болезни, одиночество, поэтому мы были готовы ко всему.

Лиля вернулась, оживлённая, позвонила мне и сказала, что нашла в доме у Арагона старый журнал «Юность» с моим рассказом, прочитала и осталась весьма довольна. Я была готова взлететь – меня похвалила сама Лиля Брик! Так мы подружились. Сколько я услышала от неё невероятных историй, скольких ещё талантливых поэтов на моих глазах открыла Лиля Юрьевна! Сухонькая старушка, с маленьким, как у ребёнка, телом… Но когда она поднимала на вас свои глаза – в них можно было утонуть, они впитывали собеседника, она светились искренним интересом, ясностью и живостью ума.

Мы собирались с Андреем в Пицунду, и я зашла к ней попрощаться перед отъездом. «Ну, что же, прощайте, – сказала Лиля Юрьевна. – Может быть, больше не увидимся». – «Зачем огорчаете в дорогу? – Попыталась я её развеселить. – Весна наступает. Вы под присмотром, ухудшений нет. Что может случиться?» «Я сама это сделаю...» – прошептала Лиля. 

Мы уехали, а вскоре мне позвонила подруга и сообщила печальную новость о смерти Лили Брик. Воспользовавшись тем, что сиделка уехала в магазин, Лиля выпила заранее приготовленные таблетки. Она заснула, успев написать, что уходит по собственной воле. У меня осталась фотография с надписью «Молодой Озе от старой Лили».

 

«Аве, Оза…»

– На самом деле у нас тогда были тяжёлые времена, денег не хватало иногда даже на еду. Володя Высоцкий застал меня однажды, в пик нашей нищеты, за подсчетом жалких грошей и стал предлагать помощь: может быть организовать вечера Андрея? Сейчас такой вечер назвали бы корпоративным, а тогда на частной квартире собирались люди и, чтобы послушать музыканта или поэта, покупали билеты. Володя жил на это. Но я в ответ на его предложение только рукой махнула – зачем нам ещё неприятности? А кроме того, мне казалось, что Андрея не стоит дёргать: в состоянии глубокого угнетения и опалы он как никогда много писал, в этот «послехрущёвский период» он написал, возможно, лучшие свои стихи. 

Тогда, возмущённый моим чистоплюйством, Высоцкий предложил продать какую-нибудь ценную вещь, сказал, что может обратиться к Шемякину, тот знает, как это делается. У нас хранилась Библия с рисунками Сальвадора Дали, и я отдала её Володе на продажу. На вырученные деньги мы тогда смогли просуществовать несколько месяцев, но сейчас я, конечно, понимаю, что совершила непростительную глупость, практически даром отдала реликвию. В мире всего восемь экземпляров этой книги, и одну из них Дали подарил Андрею…

para.jpg

"Когда я придаю бумаге черты твоей небесной красоты, я думаю не о рифмовке - с ума бы не сойти..." (А. Вознесенский)

Мы с Андреем долго были ещё и бездомными. Скитались по квартирам друзей, съёмным каким-то комнатам. Когда это стало уж совсем неприлично, Андрей написал заявление в Союз писателей с просьбой выделить нам жилплощадь. Нас поставили на очередь. В принципе, в этой очереди можно было простоять до пенсии… 

Помог Сергей Михалков, который тогда возглавлял Союз писателей, хотя Андрей его ни о чём не просил, а я – тем более. Михалков это сделал сам сообразно своему представлению о справедливости. Когда Андрей получил ордер, он не сказал мне, что это за квартира и где она находится. Поэтому, когда мы приехали на Котельническую набережную, для меня это оказалось шоком. 

Мне просто не верилось, что я буду жить в таком красивом и историческом доме – здесь были квартиры Твардовского, Паустовского, здесь жили Кармен и его жена Майя, которая на наших глазах стала женой Аксёнова. Но когда мы вошли в нашу квартиру, глазам открылась ужасная картина: все батареи были изглоданы крысами, жутко воняло, грязь – как на овощехранилище… Жил здесь до нас некий высокий чин, не буду называть его имени, который ещё и выезжать не хотел, хотя мы ему предъявили ордер…

Как уже было сказано, мать Андрея Вознесенского категорически не приняла Зою, его женитьбу считала кошмаром. Когда Андрей сказал ей, что жить не может без Зои, пошутила: любовь – не татарское иго! А вот Белла Ахмадулина, когда узнала о браке, сняла с себя крестик, повесила Зое на шею, встала на колени и сказала: «Он тебя выбрал!»

– Эта маленькая квартира стала открытым домом для всех наших друзей, для всей московской интеллигенции. Сейчас этот круг людей называют богемой. Богема – это свобода во всём. Однако некоторые проявления этой богемной жизни не были мне близки. Мне не нравилось, что в писательской среде всё время идёт какой-то обмен жёнами. 

Вот была, например, Галя Луконина – стала Галя Евтушенко, ну и так далее. Не нравилась чрезмерная сексуальная раскрепощённость. Существовала, допустим, такая игра «звёздочка»: все приходят и ложатся звёздочкой. И тут – на кого попадёшь. Мне это не нравилось, но я и не осуждаю: время такое было и такая среда…

Лично я всегда ставила на первое место любовь, а секс дальше уже мог быть или не быть. Для Андрея телесное было важнее, он умел ценить и любил женскую красоту, у него было много женщин, знаменитых и не очень знаменитых – особенно до меня. Да пол-Москвы за ним бегало. То, что он женился на какой-то Зое, для многих стало шоком. 

Ещё большим шоком оказалось то, что мы прожили сорок пять лет вместе – вокруг нас все по несколько раз за это время переженились. Тут большая заслуга Андрея, который оказался в человеческом плане очень верным. Но он не мог не восхищаться, и, конечно, его не могла не восхищать женская красота...

Андрей пользовался очень большим успехом у женщин, просто потому, что у него была такая степень страстности, красоты этой его влюблённости, самоотверженности – устоять было невозможно.

Когда мы поехали с ним первый раз в Болгарию, и он вдруг стал куда-то исчезать, я возмутилась. Но он сказал: «Я всегда буду верен тебе, и ревновать ты меня можешь только к стихам». И я ревновала. Конечно же, не только к стихам… Но виду не показывала. И ни одной секунды его не удерживала. Однажды я ушла сама на два месяца, и он бегал по всем мои подругам, искал. И когда нашёл, был очень доволен.

Поклонницы целовали книги с его автографом, дежурили в подъезде, писали любовные письма. И эти же поклонницы изводили Зою. Звонили домой: «А вы знаете, что ваш муж….» Угрожали. Однажды Зоя не выдержала и, прежде чем повесить трубку, сказала: «Девушка, а вам не жаль тратить свою жизнь на такую ерунду? Вокруг столько интересного. Займитесь своей жизнью вместо того, чтобы разрушать чужую». 

Сама она никогда не тратила время на борьбу с кем-то, тем более на интриги. У неё на этот счёт есть теория «двух шагов». Она имеет отношение не только к семейной жизни, хотя к ней – тоже. Если ты делаешь два шага вперёд – от тебя отступают. Если два шага назад – к тебе идут. Не показывай человеку (мужчине, например), что ты в нём заинтересована, и он будет за тобой бегать. Если же будешь навязываться – жди отказа. Зоя говорит, что физически не может находиться рядом с человеком, которому не нужна. Бессмысленно ревновать, рыдать, уговаривать и мстить. Нужно отойти. И тогда, может быть, он сделает к тебе свои два шага…

 

– У нас дома на Котельнической побывали и Артур Миллер, и Курт Воннегут. История визита Эдварда Кеннеди (брата Джона) вообще имела скандальный привкус – его жена Джоан после ужина забыла у нас в прихожей свою сумку. Когда я её открыла, обнаружила все их документы, ключи, кредитные карточки… Что делать? Ещё, не дай бог, подумают, что мы что-то взяли. Я позвонила в американское посольство, но мне сказали, что личная встреча с Кеннеди исключена. Тогда мы встретились с сотрудником их службы безопасности в Пассаже, прямо посреди магазина, где я и передала обратно эту злосчастную сумку.

Местом нашей культурной жизни тогда был ЦДЛ. Андрей дружил с Окуджавой, Рождественским, Евтушенко, Аксёновым, Гладилиным. Всё это были наши друзья-товарищи, с которыми мы замечательно проводили время. Однажды Аксёнов с Гладилиным взяли меня с собой на бега. У меня было с собой три рубля, и я все их поставила на лошадь, которая мне ужасно понравилась – такие у неё были тоненькие, длинные ножки… 

Мужики меня ужасно ругали, говорили, что я – в отличии от них, знатоков – в скачках ничего не понимаю и просто потеряю свои три рубля. А проигрались как раз они – моя лошадка пришла первой, и мы покинули ипподром с кучей денег. И пошли их пропивать в ЦДЛ. Вася вообще очень сильно тогда пил, а бросил благодаря случаю.

Как-то в разговоре с его женой по телефону я сказала, что наш общий врач, осмотрев Васю, заявил, что у него мозг совершенно разрушен и, если он не прекратит выпивать, то долго не проживёт. Слышу – на другом конце провода какой-то шум, потом связь отключилась. Потом выяснилось, что Вася взял параллельную трубку, услышал наш разговор и упал в обморок. Так что в конце своей жизни он пил не больше двух бокалов красного вина в день и, может, благодаря этому ещё много чего написал.

Как можно рассказать про сорок пять лет жизни?..

Ну, вот ещё несколько штрихов. Так получилось, что моя любовь и моя личная жизнь совпали с расцветом «Таганки». А этот расцвет был связан, в том числе, и с творчеством Вознесенского. Юрий Петрович Любимов меня ошеломил. Человек бешеного общественного темперамента, непредсказуемости, непреклонности… 

Из каждого события своей жизни Любимов делал шоу. Чего стоит его кабинет в театре, где стены украсили подписи, наверное, всех величайших людей столетия. Самым первым расписался Андрей – ну, он же не знал, что пишет для истории, и размашисто, крупно наваял: «Все богини как поганки перед бабами с Таганки». 

Любимов со мехом рассказывал, что когда тогдашний министр культуры Фурцева это прочитала, то стала зелёного цвета – её ведь тоже причислили к «поганкам». Этот кабинет был пристанищем неугодных, центром новаторского искусства. Здесь перебывали все физики и лирики той поры, каждая премьера отмечалась в этом кабинете за накрытым столом. Но если нужно было поговорить о чём-то серьёзном, Любимов брал меня под ручку, и мы шли «погулять». Он боялся прослушки.

Любимов помогал всем опальным, обиженным, уволенным с работы. Не всегда ему это давалось легко – например, он не мог пережить успех Эфроса после премьеры «Вишнёвого сада», не мог видеть, как его актёры восхищаются другим мастером, ревновал и злился. Но не дать Эфросу пристанища он тоже не мог. Просто убежал с банкета. Когда Любимов уехал, многие осуждали не Юрия Петровича, а именно Эфроса, который своим согласием возглавить «Таганку» как бы помогал властям закрыть зияющую дыру.

Я глубоко убеждена, что отъезд спас Любимова от жёстких репрессий, и этому есть доказательства, а кроме того, в этот момент уже уехали все его друзья, единомышленники и – умер Высоцкий.

Кстати, последняя наша встреча с Высоцким была за несколько дней до его смерти. Мы вместе летели в самолёте. Володя пригласил меня к себе в бизнес-класс, и всю дорогу мы провели вдвоём в полупустом салоне. Для меня это оказалось тяжёлым испытанием, потому что в какой-то момент Высоцкий побелел, лицо покрылось испариной. Становилось всё хуже и хуже, он стал терять сознание. Я не понимала, что происходит, да и что могла ему предложить, кроме шипучего аспирина? 

Тогда эта шипучая таблетка, кстати, была новшеством. Володя сказал, чтобы я не переживала, что в аэропорту его встретит Марина, сделает специальный укол, она знает какой... В общем, всё стало понятно. Потом я узнала, что наркоманы во время ломки, если у них нет под рукой препарата, испытывают жуткую боль и мучения. Вскоре Володи не стало.

 

«Я тебя не огорчу собою. Даже смертью не обеспокою. Даже жизнью не отягощу»

Андрей Вознесенский тяжело болел последние пятнадцать лет жизни с Зоей. Болезнь Паркинсона. Зоя Борисовна считает, что болезнь подстегнуло несколько моментов. Первый – авария, в которую он попал, и от смерти его спасла только знаменитая шапка-ушанка из меха, смягчившая удар. 

Врач требовал неукоснительного постельного режима, но на пятый день Вознесенский решил, что ему нужно срочно в издательство, тормозившее выход его книги. «Только через мой труп!» – сказала Зоя. «Ну, значит, через твой труп», – ответил Андрей и ушёл. Второй момент – инцидент с Хрущёвым, который привёл к тяжёлому нервному расстройству. И последний – укусы взбесившихся псов в Переделкино. Вознесенский обожал собак, но тут он так увлёкся, сочинял на ходу, что стал сильно размахивать руками, и собаки на него напали...

Пятнадцать лет болезни… Наверное, это было самое тяжёлое испытание для Зои.

starosty.jpg
"Я без возраста человек. Не чувствую возраста. Я соотношусь только с космосом. Оболочка - ерунда". (А. Вознесенский) 

- Мы были на юбилее Хазанова в театре Эстрады. Я, как обычно, отпустила Андрюшу идти впереди себя, чтобы не мешать – поцелуям, светским «как дела?» и так далее. Не очень-то я люблю быть в свете прожекторов. Вдруг бежит Гена, кричит: «Зоя! Скорее! Андрею стало плохо. Он упал». Я бросилась в зал, вижу, что его тащат куда-то. Помню, что я подумала почему-то не про то, что он сейчас умрёт, а о том, какое он сейчас переживает унижение от того, что чужие люди видят его в таком положении.

Потом был один из изумительных вечеров в новом театре Фоменко – последний юбилей Андрюши. Он обязательно хотел прочитать стихотворение со сцены, а уже не было сил подняться. А он ведь всегда взбегал туда с лёгкостью! Я его подвела к микрофону и попросила Юру Арабова: «Встаньте у Андрюши за спиной, и если он не сможет, то повторяйте его слова шёпотом». А у Юры тяжело заболела жена, и ему нужно было срочно уезжать. Он ушёл. И попытка дочитать стихотворение, и невозможность этого…

Тяжёлое было время – я не могла смотреть, не плача, на Андрюшу. Мне кажется, я выплакала всю себя в это время. Вы не можете представить, как тяжело, как невыносимо жалко смотреть на любимого человека, у которого не действуют руки, ноги… Он не может есть, писать стихи, рисовать, подойти к телефону, пойти гулять – никаких отдушин. В это время я была инструментом, с помощью которого он выходил в мир. Всё, что он не мог – я пыталась сделать за него. Но я не всё могла. Самое страшное в его болезни и самое непереносимое для меня – бессилие помочь ему, это нестерпимая боль.

Вот ребёнок когда болеет – ты всегда хочешь отдать ему руку, ногу, что угодно, лишь бы это беззащитное существо перестало страдать. Вот эта безысходность и бессилие, когда не было возможности помочь, было самым сокрушительным.

Мы жили в Переделкино, и там у нас был специальный ритуал, когда Андрей поднимался (с нашей помощью, конечно) по лестнице в свой кабинет, отдыхая по пути несколько раз. Там он мог сидеть у окна, смотреть на природу, там был свежий воздух… Я много раз убеждала его не подниматься, оборудовать комнату на первом этаже. Но ему хотелось преодолевать, двигаться, ощущать себя живым. Но самое главное – ему был нужен его «второй этаж» – его пространство, которого он не мог лишиться: с красотой поля из распахнутого окна и всего того, что было его аурой. Кстати, у Андрея есть стихотворение «Лестница», одно из последних.

Эта лестница, которую я выстроила у нас на даче, сыграла роковую роль и в моей жизни. Уже после смерти Андрюши один из поручней оторвался – и я пролетела вниз и вся разбилась. И это было моё спасение, как оказалось! Я должна была переключиться на эти свои порванные позвонки и сломанные рёбра, переключить своё сознание на необходимость заниматься собой – с кошмара его ухода. И эта лестница и падение вернули меня к жизни.

Потом сын увёз меня за границу, и я там пыталась научиться жить без Андрея. Но этому невозможно научиться, и привыкнуть к этому нельзя.

В последние дни он просил, чтобы я находилась рядом, не уезжала надолго. Я брала его руки в свои, и ему казалось, что боль уходит.

…Помню, как мне сказали, что моя мама, она лежала в больнице, умерла. И я поехала туда. Я нашла её в коридоре, на кровати, её ещё не увезли в морг. И я взяла её за руку, массировала эту руку и кричала: «Мама, я приехала!» И вдруг у неё дрогнуло веко. Я приложила зеркало – она дышала! Я как сумасшедшая заорала на врачей: «Она жива! Как вы можете!» Забрала мать из больницы, и она после этого прожила ещё три года.

Так же было, когда на моих руках умирал Андрей, но на этот раз это не помогло.

Умирая, он думал о тех, кто остаётся, о том, что нам будет нелегко. Знаете, что он сказал на прощанье? «Не переживай, ради бога, не волнуйся, всё будет хорошо. Я же Гойя!»

При подготовке материала использовался домашний видеоархив Зои Богуславской.  

Автор: Лариса Максимова

фото: Генриетта Перьян; личный архив/ Генриетта Перьян

Похожие публикации

  • Женщина-жизнь
    Женщина-жизнь
    Режиссёр Карен Шахназаров, снявший на сегодняшний день последнюю версию «Анны Карениной», уверен в том, что героиня Толстого – реальная женщина
  • Беспощадная любовь
    Беспощадная любовь
    Один американский журналист во время телеинтервью спросил напрямую: «То, какая ты сейчас, – это Козакова работа? Он тебя слепил?» Аня к таким вопросам привыкла. У неё даже есть несколько вариантов ответа, способных удовлетворить всякое любопытство. А как было на самом деле? Вот именно – что это было?
  • Мой любимый клоун
    Мой любимый клоун
    У актёра Льва Дурова было два главных жизненных принципа. Первый – всегда находиться в движении. За это друзья прозвали его «перпетум мобиле». Второй – никогда не унывать. Ни из чего не делать трагедий, любые невзгоды высмеивать...