Радио "Стори FM"
Сказочник и разбойница

Сказочник и разбойница

В «Снежной королеве» Евгения Шварца нет любовной линии, ведь Кай и Герда – брат и сестра. Есть некий намёк на любовь между старым вороном Карлом и его воронихой Кларой, но они очень уж древние. Настоящая любовная линия там, конечно, между Сказочником и Маленькой разбойницей, но она не написана. Осуществилась она в реальности

Очень трудно писать про Шварца, а тем более про любовь Шварца. Выходит пошлость, а в Шварце этого не было совсем, то есть вообще. Ну это как в знаменитой истории, когда Шварц в числе других членов худсовета Театра комедии приглашён слушать новую пьесу Зощенко, а уже в газете (август 1946-го) началась кампания против рассказа Зощенко «Приключения обезьяны». А Зощенко ещё статьи не читал, ничего не знает. Пьесу принимать нельзя, и надо о ней что-то говорить, и вообще надо что-то сказать ему. И Шварц вспоминал: «Что бы я ни сказал – слова сочувствия или одобрения, – это бы всё равно было ложью». И про самого Шварца что ни скажи, всё будет ложь, особенно во времена вроде наших, когда слова вообще скомпрометированы.

 

1

Лучшую его характеристику дал не писатель, а театровед – Сергей Цимбал: «Можно, конечно, сказать с полной уверенностью, что он был необыкновенно добрым художником, и не просто добрым, а активно добрым, именно добротой своей побуждаемый к творчеству. Но в нём не было ни капли той всеядной и жалостливой доброты, заметить которую проще всего, но которая зато и стоит не так уж много. Все его человеческие свойства были окрашены его индивидуальностью: он был по-своему добр и по-своему проницателен, скрытен какой-то особенной скрытностью и откровенен тоже особенной, так сказать, в цвет характера, откровенностью». 

Вот эту индивидуальность Шварца – которая делает его пьесы не хорошими, не талантливыми, а гениальными – объяснить очень трудно; и отношения его с Катериной Ивановной были гениальными, и никто, кроме него, этого не объяснил бы, да и он не объяснил, а только показал – в «Обыкновенном чуде», например. Попробуем как-то зайти именно со стороны вот этой непреодолимой разницы между понятиями «талант» и «гений». Гений совершенно беспомощен. Буквально жалко видеть гения в любом другом качестве, кроме того единственного, в котором он гениален. Чуковский вспоминает, как ужасны были комментарии Ахматовой к Лермонтову: она оставляла без внимания всё, что требовало пояснения, и подробно разъясняла очевидное. Беспомощны детские стихи Мандельштама, пьесы Олеши, сценарии Окуджавы. 

Беспомощны в жизни настоящие профессионалы в литературе, и наоборот. Гений – не мастер, поясняет Эйхенбаум на примере Мандельштама; то есть мастерством это не приобретается. И вот эта беспомощность во всём, кроме главного, – основная черта личности Шварца, и об этой беспомощности, даже слабости своей он постоянно пишет в автобиографической прозе, бывшей главным его занятием в последние годы жизни. Сказать, что слаб человек, написавший «Дракона», «Тень», «Голого короля», никто из самых яростных критиков не посмел бы; но это ведь он сам о себе, а для него писание великих пьес и дневников было делом естественным, самым человеческим. «Я позволял себе браться за эту пьесу только в те дни, когда чувствовал себя человеком», – говорил он про «Обыкновенное чудо», вещь любимую и не сразу понятую. Вот для него естественно было чувствовать себя человеком, но в 1930–1950-е годы это довольно редкое состояние.

Так вот, природа Шварца – та самая, отпечаток которой лежит на всех его текстах, устных и письменных, напечатанных на машинке и зафиксированных современниками, – она именно в этой слабости и даже беспомощности в обычных ситуациях, но в экстремальных он вдруг становится железным рыцарем, отважным и прямым воином, героем без страха, упрёка и рефлексии. Про это лучше всего сказал Лев Лосев, который в своём предисловии к парижскому (1982) изданию пяти отрывков из дневников Шварца вообще очень многое сформулировал, а он его знал, видел, был соседом и даже, рискну сказать, сам был такой: «Внешне мягкая манера Шварца слегка вуалирует ту решительность, с которой он восстанавливает право   морали на место в русской литературе». 

И в жизни, добавим. Шварц мог колебаться и отступать в ситуациях банальных, повседневных, не требующих участия души, – но, когда надо было, тут его ничто не могло сломить. Сам он писал о повседневных своих проблемах: «Я начисто лишён был счастливого дара – весело и спокойно разговаривать с начальниками, в каком бы чине они ни состояли. Я трусил, когда приходилось просить. Терял всякий дар слова.   Внушал своим растерянным видом мрачные подозрения.   И, наконец, радовался в глубине души   отказу, –   так или иначе он кончал тяжёлый для меня   разговор. И я отступал, ещё по-настоящему и не начав боя, там, где более или менее настойчивый человек одержал   бы победу».

Прочитать материал полностью можно в номере ИЮНЬ 2018

Автор: Дмитрий Быков

фото: APPHOTO/EAST NEWS

Похожие публикации

  • Отец эротики
    Отец эротики
    Художника Обри Бердслея современники считали возмутителем спокойствия. Его рисунки запрещали, обвиняли в непристойности. Как получилось, что тихий книжный иллюстратор и библиофил стал отцом современной эротики?
  • Не родись Гримальди
    Не родись Гримальди
    Гримальди – правящая династия Монако существует уже семь веков. Пережив вместе со всей Европой Средние века, когда нормой считалось вооруженное нападение на соседей, перевалив за беспощадную к аристократам Французскую революцию, династия выжила и сумела устроить у себя маленький рай с птичками и без налогов, причем на голой, неплодородной, лишенной благ скале. Монако – страна, у которой главным ресурсом является ее имидж. Как же им это удалось?
  • Отчего плачут мужчины
    Отчего плачут мужчины
    Решили перед сном прогуляться. Под ногами похрустывает от ночных заморозков, но воздух бескомпромиссно пахнет мартом. Выходим со двора на проспект. Тихо, безлюдно, если не принимать во внимание непрекращающийся даже ночью автопоток.
V_Zoi.jpg

redmond.jpg