Радио "Стори FM"
Конкистадор и его оруженосец

Конкистадор и его оруженосец

Автор: Дмитрий Быков

Главные отношения в жизни Николая Гумилёва, по-моему, были с Ларисой Рейснер. Устоявшийся миф говорит, что, конечно, с Ахматовой, но отношения с Ахматовой – именно миф, выстроенный обоими участниками по литературному канону

1

Согласно литературному канону, у победителя должно быть одно поражение; любовь – это когда сначала тебя любят все, а ты никого, а потом тебе встречается одна, которую ты любишь, а она тебя нет. Эту фразу слышали от Маяковского, но миф-то гумилёвский, история его собственная, и вообще это не что иное, как пересказ его стихотворения «У камина» (1911 год, когда они с Ахматовой только что поженились, и на разрыв не намекало ничто – и намекало всё):

Древний я отрыл храм из-под песка,

Именем моим названа река.

И в стране озёр пять больших племён

Слушались меня, чтили мой закон.

Но теперь я слаб, как во власти сна,

И больна душа, тягостно больна;

Я узнал, узнал, что такое страх,

Погребённый здесь, в четырёх стенах;

Даже блеск ружья, даже плеск волны

Эту цепь порвать ныне не вольны...

И, тая в глазах злое торжество,

Женщина в углу слушала его.

Хорошие стихи. И миф хороший: я конкистадор в панцире железном, всё мне послушно, а ты не послушна, я штурмую любые крепости, а сердце твоё штурмовать не могу. В том или ином виде эту конструкцию разрабатывали Симонов (наиболее удачно), Тихонов, ещё раньше – Киплинг (см. стихотворение Vampire, которое Симонов перевёл как «Дурак», но оно не про дурака, а про Вампира, которому этот дурак молился; навеяно одноимённой картиной Филиппа Бёрн-Джонса, которую впервые выставили в 1897 году и которую всякий желающий может видеть в интернете. Она могла бы достойно служить иллюстрацией к стихотворению Гумилёва и почти всей лирике Симонова, за исключением стихотворения «Жди меня», а впрочем, как знать).

Но этот миф слишком, что ли, каноничен, чтобы быть правдой; Ахматова была вовсе не таким монстром – сравните её «Ты выдумал меня. Такой на свете нет», хотя оно обращено к Исайе Берлину и написано в 1956 году; но её все выдумывали, и она это поощряла, ей иначе было не интересно. Гумилёв её выдумал вот такой, а Пунин – другой, а Шилейко – третьей, и всем она адресовала разные стихи, от лица разных лирических героинь.

Насчёт любви Гумилёва к Ахматовой всё, может быть, и правда, и две попытки самоубийства, и четыре предложения, и роковые предзнаменования (очень понятно, почему оба перед этим браком так колебались: всегда ясно, что надо разыграть свой миф, и всегда страшно, потому что жить-то хочется, а платить придётся всерьёз; эта гефсиманская тема есть в судьбе каждого большого поэта). Но когда мы говорим об этой безумной, совершенно безумной любви, как сказал мне однажды мой учитель, не худо всё-таки помнить, что сын Ахматовой Лев Гумилёв родился 18 сентября 1912 года, а сын актрисы Ольги Высотской Орест – 13 октября 1913 года, и оба были очень похожи на отца.

А вот отношения с Рейснер – они гораздо более человеческие и в миф не укладываются, или, по крайней мере, это другой миф, не столь затасканный. То, что он, при всём богатстве её биографии, был её главной любовью, подтвердила она сама перед самой смертью, в письме матери, с которой всю жизнь была очень откровенна: «Если бы перед смертью его видела – всё бы простила ему, сказала бы, что никого не любила с такой болью, с таким желанием за него умереть, как его, поэта, Гафиза, урода и мерзавца». Гафизом звала она его и в своём неоконченном романе «Рудин», очень, правду сказать, дурновкусном, но тоже честном. Рейснер вообще была человек своего времени, у Серебряного века со вкусом было не очень хорошо, а у девушек этой эпохи как раз считалось правильным совпадать со временем, не прятаться от него, болеть его болезнями и разделять его увлечения. Берберова, например, была совершенно такая. Главное – быть современной, вне времени не может быть ничего интересного. И потому они влюблялись в поэтов – и оставляли этих поэтов, и переживали их (Рейснер, правда, совсем ненадолго). 

lara.jpg
Лариса Рейснер

Это вообще интересный тип – девушка Серебряного века, нам ещё много придётся о них говорить, и главное в них – именно стремление всё пережить, всё испробовать, разделить все заблуждения. Есть в них что-то общее с фигурой на носу корабля. Шедевров они обычно не создавали – стихи и проза Берберовой не выдерживают сравнения с её автобиографией и, добавим честно, с её биографией; Рейснер оставила в литературе великий след, но увековечена она не собственными писаниями, а пьесой Вишневского, стихами Гумилёва и Пастернака. Они героини, а не авторы. Но жизнь они решительно предпочитали мифу, и потому биографии их действительно увлекательны – и большей частью восхитительны. Трудно сказать, кого любил Гумилёв – Ахматову или миф о ней, сочинённый ими обоими. Но Ларису Рейснер он любил – так, как умел, то есть непрерывно унижая и притом боготворя; это у него такая конкистадорская или, если хотите, ницшеанская модель отношений с женщиной.

Ницше был его любимым автором, в незаконченном романе «Весёлые братья» герой отправляется в опасное путешествие с сектантами, захватив с собой том Ницше и коробку папирос. А по Ницше, так положено – боготворить и унижать; и это не выдумка, а глубокое и жестокое автоописание. Есть такой тип мужчины-завоевателя, очень архаичный, нередко встречающийся в Азии: всё время домогаться, восхищаться – и жестоко ломать. 

«Он нёс с собой атмосферу мужской требовательной властности, неожиданных суждений, нездешней странности», – писала о нём Ольга Мочалова. И, как ни странно, с Ларисой Рейснер это единственная работающая тактика, потому что она по природе своей должна постоянно тянуться к победителю, ловить ускользающее, а другой мужчина ей скучен, она об него ноги вытрет.

 

2

Познакомились они, вероятнее всего, в «Бродячей собаке», которую кто только не описывал – и Рейснер в своём романе тоже. Точной даты мы не знаем – вероятней всего, в январе-феврале 1915 года, когда Гумилёв приехал с фронта. 27 января в «Собаке» был вечер, где он читал военные стихи. Возможно, Рейснер там была, а может, Гумилёв слушал её, когда читали молодые (сохранился в том же романе его первый отзыв – «Очень красива, но бездарна». В сущности, комплимент, а что, лучше было бы наоборот?). Называют, впрочем, и другую дату – март шестнадцатого. Сама Рейснер описывала это знакомство так, что можно совершенно увериться в точности гумилёвского диагноза: красиво, но бездарно. 

«Под аркой, увитой кистями винограда, за чашками чёрного кофе, за беседой о боге и любви отдыхают прекраснейшие любовники этой зимы. (Это, понятное дело, Гумилёв с Ахматовой. – Прим. авт.). Он некрасив. Узкий и длинный череп (его можно видеть у Веласкеса, на портретах Карлов и Филиппов испанских), безжалостный лоб, неправильные пасмурные брови, глаза – несимметричные, с обворожительным пристальным взглядом. Сейчас этот взгляд переполнен. По его губам, непрестанно двигающимся и воспалённым, видно, что после счастья они скандируют стихи, – может быть, о ночи, о гибели надежды и белом, безмолвном монастыре. Нет в Петербурге хрустального окна, покрытого девственным инеем и густым покрывалом снега, которого Гафиз не замутил бы своим дыханием, на всю жизнь оставляя зияющий просвет в пустоту между чистых морозных узоров. Нет очарованного сада, цветущего ранней северной весной, за чьей доверчивой, старинной, пошатнувшейся изгородью дерзкие руки поэта не наломали бы сирени, полной холодных рос, и яблони, беззащитной, опьянённой солнцем накануне венца… Каждая новая книга Гафиза – пещера пирата, где видно много похищенных драгоценностей, старого вина, пряностей, испытанного оружия и цветов, заглохших без воздуха, в густой темноте. И беззаконная, в каком-то великолепном ослеплении, муза его идёт высоко и всё выше, не веря, что гнев, медленно зреющий, может упасть на её певучую голову, лишённую стыда и жалости».

Интересно, однако, что страшную его судьбу она угадала; и Гумилёв её тоже знал и никогда от неё не уклонялся. За эту догадку можно простить ей всю цветистость дальнейшего. Себя она тоже описала восторженно: «Её красота, вдруг возникшая среди знакомых лиц, в условном чаду этого литературного притона, причинила ему чисто физическую боль. Какая-то невозможная нежность, полная сладострастного сожаления, оттого что она недосягаема, эта девушка. Недосягаема. Пока Ариадну не пригласили читать. Она согласилась, и, когда на её лице выразилась вся боязнь начинающей девочки, не искушённой в тяжёлой литературной свалке, и в руках так растерянно забелел смятый лист бумаги, в который ещё раз заглянули, ничего не видя и не разбирая, её мужественные глаза юноши-оруженосца, маленького рыцаря без страха и упрёка, – Гафиз ощутил чёрное ликование. Все рубцы, нанесённые его душе клыками критики в пору его собственного начинания, вся горькая слюна небрежения, которым награждали его ныне признанный талант когда-то сильные, старшие мэтры, – сладко заныли и заболели. Видеть её, эту незнакомку с непреклонным стройным профилем какой-нибудь Розалинды, с тонким станом, который старый Шекспир любил прятать в мужскую одежду между вторым и четвёртым актом своих комедий, – её, недосягаемую, и вдруг – на подмостках литературы, зависящей от прихоти критика, от безвкусия богемской черни, от одного взгляда его собственных воспетых глаз, давно отвыкших от бескорыстия».

«Внешность олимпийской богини. Ее иронический ум сочетался с мужеством воина» 

Лев Троцкий о Ларисе Рейснер


Ну да, это плохая проза, как почти вся проза Серебряного века (даже лучший из них – Сологуб – впадал в безвкусицу через страницу). Но угадано всё опять очень точно: Гумилёв – жертва постоянной критической недооценки, непонимания, иногда прямого хамства. Сам он в своих критических разборах всегда рыцарствен – и притом беспощаден. И чувствуется, что при особенно беспощадном приговоре нечто в его душе «сладко ноёт и болит» (а при чтении, скажем, Блока – просто болит, без всякой сладости). И уж конечно, наблюдение насчёт героинь Шекспира изобличает знание материала, ибо третий акт комедий у Шекспира всегда трагедиен, там всё серьёзно, как в диалоге Виолы и Оливии в третьем акте «Двенадцатой ночи», где мужская душа, закованная в женскую оболочку и завёрнутая в мужской костюм… 

О, эти аналогии нас далеко заведут. Но в разговоре о Рейснер как обойтись без них? Ведь в восемнадцать лет она опубликовала первую свою книгу – «Женские типы Шекспира»; Виола – явно любимая героиня, и сама она называет себя юношей-оруженосцем, маленьким рыцарем. Это тоже модная – скажем иначе, распространённая – самоидентификация для Серебряного века: «Моя душа спартанского ребёнка» – это Цветаева. И Мандельштам, глядя на этих девочек со стороны, – «Как аттический солдат, в своего врага влюблённый»; все они любили это цитировать, даже Маяковский при виде Мандельштама. Впоследствии это актуализировалось, когда началась массовая влюблённость в классового врага, – не менее актуальный мотив тех времён, тоже тесно связанный с именем Рейснер. Но это потом. Пока же она ничуть не преувеличивает, говоря о своей душе мальчика-оруженосца. Гумилёв это в ней почувствовал, и роман развивался очень быстро; впрочем, это был роман в письмах, довольно откровенных с обеих сторон. 

larisa.jpg
Лариса Рейснер

Они на «вы» и всегда оставались на «вы»; у них постоянно были другие увлечения; сама близость случилась лишь в декабре 1916 года, когда Гумилёв приезжает в отпуск в Петроград. Известна фраза Рейснер, сказанная Ахматовой и переданная ею биографам Гумилёва: «Я была так влюблена, что пошла бы с ним куда угодно». Пошла она с ним в комнаты на Гороховой, имевшие совершенно недвусмысленную репутацию. Там всё и произошло, и на вопрос Ларисы, женится ли он на ней теперь, он ответил: «На профурсетках не женятся». Впрочем, мы знаем этот ответ только в её передаче, когда она с ненавистью, по свидетельству Павла Лукницкого, говорила о Гумилёве; да и откуда бы взяться другим очевидцам? Ненависть действительно была, подтверждений много. Откуда она взялась?

О том, что он предлагал ей брак ещё в платоническом периоде этого романа, мы знаем только от неё самой – она отказалась, якобы «боясь причинить боль Анне Андреевне», а он ответил, что, увы, давно уже не может причинить боль Анне Андреевне. Письма, которые он писал, действительно откровенны и полны любовных признаний; между ними идёт игра – он принимает прозвище Гафиза, её называет Лери, поскольку пишет в это время пьесу про Гафиза и Пери – полупародийную драму в стихах для театра марионеток «Дитя Аллаха». Вещь шуточная, но, как всегда у Гумилёва, в шуточных вещах он откровенней всего. Написана она очаровательными стихами в лучшем гумилёвском духе, цитировать одно удовольствие: «Скорей несите винограду, шербет и фиников в меду! О девушка, я шёл к Багдаду и, видишь, больше не иду».

История там такая: на землю послана Аллахом дивная Пери. Её охраняет мудрый дервиш. За обладание Пери борются прекрасный юноша, идеальный любовник, потом бедуин, идеальный воин, потом правитель здешних мест, и всех она убивает, причём невольно. Всем им, кстати, на том свете гораздо лучше. Владеть Пери достоин лишь Гафиз, поэт и маг, наделённый волшебной способностью вызывать души умерших и беседовать с птицами. Здесь в форме типично гумилёвской притчи, одновременно трагической и забавной, описан роман с Рейснер. Вообще, не будет преувеличением сказать, что если африканская тема у Гумилёва всегда связана с образом Ахматовой (возлюбленная напоминает ему дикую, прелестную, невинную и грешную страну, которую предстоит завоевать, – точней, Африка становится заменой утраченной любви, и потому Эзбекие, Чад, Красное море – всё окрашено ахматовским образом), то тема Персии возникает вместе с любовью к Рейснер. И Африка больше, значительнее, монументальнее – священнее (хотя в реальности, как вспоминал Гумилёв, она и жарка, и грязна); Персия коварнее, культурнее, но и опаснее, и смертельнее. Это интересная тема, как он в Ларисе подсознательно угадал персидское это начало, сочетание несколько избыточной сладости и тяжеловесности с коварством и жестокостью; и если в Африке он мог выжить – и действительно выжил, хоть и вывез оттуда лихорадку, то есть заболел ею навек, то Персия несёт ему смерть. Рейснер стала частью именно той силы, которая его убила в конце концов. И эту силу он в ней чувствовал и потому в реальности поступил с ней так грубо.

В жизни «Дитя Аллаха» дописано весьма жестоко: Гафиз получил Пери в полное владение – и надругался над нею. Потому что в схватке бывает только один победитель, и, если она не убивает, убивают её. Собственно, Пери этого и боялась в триумфальной, казалось бы, финальной сцене:

Ты телу, ждущему тебя,

Страшнее льва и леопарда.

Для бледных губ ужасен ты,

Ты весь как меч, разящий с силой,

Ты пламя, жгущее цветы,

И ты возьмёшь меня, о милый!

Как пламя, жгущее цветы, – да, любовь его, вероятно, была такова; его кавалерийский наскок – своего рода месть за драму его молодости, за Ахматову, которая так ему и не сдалась. Перед ней он робел. Наталье Роскиной она рассказывала, и нет оснований не верить, что Гумилёв однажды, ещё до сватовства, приехал к ней в Крым из Петербурга, увидел её читающей в саду, не решился заговорить и уехал обратно. Гумилёв мог такое выдумать, Гумилёв, а не Ахматова; это вполне в рамках его мифа – благоговеть перед одной и топтать всех остальных. Но, как бы то ни было, в жизни сюжет о Пери закончился тем, что Гафиз растоптал Пери и посмеялся над ней, потому что она помешала бы ему быть поэтом. После этого Рейснер написала ему в письме, прощальном по сути (потому что в последующей переписке он уже не называл её Лери, а она его Гафизом, – обращались по имени-отчеству): «Моя нежность – к людям, к уму, поэзии и некоторым вещам, которая благодаря Вам окрепла, отбросила свою тень среди других людей – стала творчеством… Этого не может быть, не могло быть. Но будьте благословенны, Вы, Ваши стихи и поступки. Встречайте чудеса, творите их сами. Мой милый, мой возлюбленный. И будьте чище и лучше, чем прежде, потому что действительно есть Бог». (Шубинский в своей книге полагает, что это и было прощание; в самом деле, личных контактов больше как будто не было. Могли видеться на маскараде в начале 1921-го в Доме искусств, но не разговаривали.) Гумилёв совсем уж отчуждённо пишет ей в июне 1917 года, чтобы она «не занималась политикой». Но это совет безнадёжный.

Роскина в той же книге мемуаров «Четыре главы» вспоминает, что Заболоцкий, год проживший с ней после ухода жены к Гроссману (она вернулась потом, но возвращения-то он уже не пережил), ей говорил, когда речь заходила о политике: «Наташа, я ничего не понимаю в химии, потому и не занимаюсь ею. И тебе советую – не занимайся химией». Российские мужчины, особенно из числа поэтов, не советуют своим женщинам заниматься политикой, это довольно частое явление. Почему? Потому, вероятно, что русские женщины бесстрашнее мужчин, и мужчинам это обидно.

 

3

Как бы то ни было, самое интересное в романе Рейснер и Гумилёва случилось после того, как роман закончился. Собственно, её-то жизнь только началась – ей было 22 года; а для него всё закончилось, хоть он и написал в 1920–1921 годах лучшие, подлинно гениальные свои стихи. Много спорят о жизнетворчестве, о том, можно ли жизнь называть одной из форм творчества; думаю, что всё это лукавство. Во всяком случае, жизнь Рейснер не выдерживает сравнения с творчеством Гумилёва. Но то, что эта её жизнь была следствием его творчества – и попыткой с ним сравняться, – это несомненно; она жила после их романа как его героиня. Она и в героине «Гондлы», красавице Лере, увидела себя и отозвалась восторженной рецензией на лучшую, вероятно, гумилёвскую драматическую поэму. Но вот Гондлу, трагического принца, христианина, лебедя среди волков, она в нём не видела, её оптики на это не хватало.

fedor.jpg
Комиссар Федор Раскольников

Она стала в 1918 году женой Фёдора Раскольникова, заместителя наркомвоенмора Троцкого и командующего Волжской флотилией; именно к этому времени относятся её подвиги, большей частью выдуманные Вишневским, которые легли в основу «Оптимистической трагедии». О революции она писала так: «Мы счастливые, мы видели Великую Красную чистой, голой, ликующей навстречу смерти. Мы для неё умерли. Ну, конечно, умерли – какая же жизнь после неё святой, мучительной, неповторимой». То есть она сознавала свою обречённость ясно – и женщина-комиссар у Вишневского обречена именно поэтому. Женщина-комиссар, усмиряющая бунтарей-анархистов, – это Рейснер.

Раскольникова она довольно скоро бросила, хоть он и умолял остаться. Следующим объектом её интереса стал Карл Радек. Видимо, ценила она в мужчинах не столько маскулинность, сколько дар слова: по этой части Раскольников, тоже, кстати, литератор и публицист (что очень видно в его знаменитом письме Сталину), значительно отставал и от Рейснер, и от Радека. Он до последнего не желал признавать, что отношения их закончены; писал ей такие вот письма: «Милый Пушитончик, моя ощущаемая супруга, моя неисцелимая любовь. Огромное тебе спасибо за твою книжку – эту прекрасную поэму о нашей любви под выстрелами… Знаешь, почему бы нам не встречаться, почему бы нам не продолжать наше духовное общение? Ведь мы очень большие друзья. Разве это нормальное состояние, когда мы, живя в одном городе, сидим по разным углам и довольствуемся случайной информацией друг о друге. Само собой разумеется, что наши беседы должны протекать спокойно, без всякой истерики. Я думаю, что мы оба в этом отношении сумеем с собой совладать… Мне кажется, что мы оба совершаем непоправимую ошибку, что наш брак ещё далеко не исчерпал всех заложенных в нём богатых возможностей. Боюсь, что тебе в будущем ещё не раз придётся в этом раскаиваться. Но пусть будет так, как ты хочешь».

afganistan.jpg
Лариса Рейснер (вторая слева) с послом Франции и его женой на празднике независимости. Афганистан. 1922 год

Она в это самое время пишет родителям восторженные письма о Радеке, уговаривает с ним подружиться, говорит, что он воскресил в её душе творческие струны; подчёркивает, что он фрейдист и что она теперь тоже, видимо, фрейдистка, ведь это самое передовое, что есть в науке… Желание быть самой передовой присуще ей с детства.

Добавим, что собственно литературный талант Рейснер был невелик, и прав Блок, невысоко оценивший её статьи и стихи в журнале «Рудин»; но очеркисткой она была одарённой – в первые годы Октября из её стиля ушла вся пышность, она стали писать энергично и деловито, заложив основы так называемого конструктивистского стиля; если б не ранняя смерть, она стала бы ведущей журналисткой в когорте Кольцова, который её обожал и постоянно ссылался на неё как на образец литературной эволюции. Ведь подумать – «мисс Серебряный век», которая стала комиссаршей и впоследствии советской журналисткой!

Кажется, всё, что она делала, делалось, чтобы отомстить ему. И речь не только о том, что в девятнадцатом она настояла на его отстранении от руководства литературной студией Балтфлота (а эта должность давала и паёк, и заработок). Речь о том, что всё выстраивание её биографии, женской, журналистской, комиссарской, военной и писательской, было попыткой доказать ему, что она ему равна; что она не только Лери и Пери, а ещё и валькирия революции, как называли её во многих мемуарах. Она порывалась дружить с Ахматовой и снабжала её продуктами, она пыталась даже забрать к себе Лёву, на воспитание которого у Ахматовой якобы не было времени и средств! Ахматова, впрочем, на все эти посулы не откликалась, дружить не собиралась, отношение её к Рейснер так и осталось снисходительным и даже презрительным (так Африка могла бы смотреть на Персию). Удивительное дело, несмотря на очевидное могущество Рейснер (она даже утверждала, что спасла бы Гумилёва, окажись она в августе 1921-го в Петрограде или в Москве), большинство современников относились к ней сострадательно и вот именно что снисходительно. Вероятно, видно было, что она уж очень старалась. Старалась добрать за счёт большевистской карьеры всё, чего не добрала литературой; старалась доказать Гумилёву своё равенство; старалась оказаться на гребне волны… 

Старание всегда видно, и к тому, кто старается, нельзя не относиться снисходительно, даже если перед тобой жена всесильного наркома или любимица красных матросов. И Ахматова была, пожалуй, права во многом, когда говорила, что Лариса вовсе не была сильной: «Вовсе нет! Она была слабая, смутная…» И говорила: я всё бы отдала, чтобы быть Ахматовой! «Правда, – спрашивала Ахматова, – какие глупые слова?» Ахматова никогда никем не хотела быть, да и собой – не очень… «Узнала бы я зависть наконец». Да, чего-чего, а зависти не знала.

Лариса Рейснер – не столько героиня этой революции, сколько её жертва; точней, жертва того Серебряного века, который в эту революцию перешёл, её подготовил и вместе с ней закончился. Людям этого века во второй половине двадцатых уже не было места, и умирали они случайно – от менингита, как Фурманов, от брюшного тифа, как Рейснер. И в смерти её был символизм: из сырого молока сделали крем для домашних пирожных, она съела пирожное и умерла. Мать тоже съела и выжила. Все они из страшных подспудных сил пытались сделать крем для своих пирожных, и умереть от этих пирожных было им не страшно.

radek.jpg
Оратор и журналист Карл Радек

Лозинскому, который считал её лживой и, в общем, не талантливой, она писала в 1920 году, явно в расчёте на то, что он это письмо продемонстрирует или перескажет Гумилёву (и тоже надо очень мало понимать в Лозинском, чтобы представить, будто он может цитировать друзьям чужие письма): «Совсем сломленной и ничего не стоящей я упала в самую стремнину революции. Вы, может быть, слышали о том, что я замужем за Раскольниковым, – мой муж воин и революционер. Я всегда его сопровождала – и в трёхлетних походах, и в том потоке людей, который, непрерывно выбиваясь снизу, омывает всё и всех своей молодой варварской силой. И странно, не создавая себе никаких иллюзий, зная и видя всё дурное, что есть в социальном наводнении, я узнала братское мужество и высшую справедливость и то особенное волнение, которое сопровождает творчество, всякое непреложное движение к лучшему. И счастье. Не знаю, там, в Петербурге, слишком велик голод и упадок сил, чтобы почувствовать то нежное движение к новому, которое уже дышит и живёт здесь, на окраинах. Войну мы кончаем. Что будет дальше? Не знаю, но, по-моему, то величественное и спокойное восхождение Солнца Духа, тот новый век Ренессанса, о котором мы все когда-то мечтали. В окно мне видна серебряная дельта и среди песков удобренные виноградники. Я свято и безмерно верую».

Ей очень нравилось быть оруженосцем. Но адъютант при Раскольникове – совсем не то, что оруженосец при Гумилёве.

Какая ужасная пошлость! Но разве не такой же пошлостью овеяна, увы, вся русская революция? Вот тут и приходит страшная догадка: всю эту революцию Россия сделала ровно потому, что недотягивала до своих поэтов, до своего Серебряного века; она решила сравняться с ними – вот такой ценой! И, как Лариса Рейснер всю жизнь пыталась дорасти до своего Гафиза, так и Россия, в отчаянной попытке догнать собственную литературу, ударилась в революцию; а революция привела лишь к великой крови и такой же колоссальной пошлости, но до русского авангарда так и недотянулась. Революция была местью, да, но не социальной местью угнетателям; это была месть поэтам, предсказавшим великие катаклизмы, со стороны тех, кто поэтом быть не рождён.

И всё-таки их роман – самый подлинный роман в жизни Гумилёва; потому что идеальные отношения мужчины и женщины именно таковы. Она тянется к нему и не может дотянуться; тогда она ему мстит, беря сторону жизни. Потому что в искусстве мужчина всегда побеждает, а в жизни всегда проигрывает. И Лариса Рейснер пережила его на пять лет, но все эти пять лет понимала, что жить ей больше незачем.

Среди её бумаг нашли пачку его писем, которые она завещала после своей смерти вернуть ему. Возвращать было некому. Но, кажется, она в его смерть так до конца и не поверила; и очень может быть, что он действительно не умер. Слухи о том, что он выжил, ходили долго, воплотившись в роман Михаила Зенкевича «Мужицкий Сфинкс», а спустя семьдесят лет в фантастический роман Успенского и Лазарчука «Посмотри в глаза чудовищ».

Когда умерла Лариса Рейснер, слухов о том, что она выжила и скрылась, не было. Может быть, потому, что на её проводах в Доме печати были тысячи людей, а может быть, потому, что смерть Гумилёва была страшной случайностью, а её смерть – закономерностью, о которой догадывались все, и она первая.

фото: МИА "РОССИЯ СЕГОДНЯ"; РГАЛИ; АНАТОЛИЙ ЕГОРОВ/МИА "РОССИЯ СЕГОДНЯ"; VOSTOCK PHOTO; AKG/EAST NEWS

 

Похожие публикации

  • Пассионарий
    Пассионарий
    Историк и этнограф Лев Гумилев почти всю сознательную жизнь был вынужден подчиняться обстоятельствам: сидел в тюрьме, был в ссылке. Не говоря уже о том, что был в тени родительской славы. Только в последние годы жизни у него получилось прославиться за собственные заслуги. Но какой ценой?
  • Раба своей любви
    Раба своей любви
    Великий князь Сергей Михайлович Романов умер мгновенно, от выстрела в затылок, но так и не выпустил из руки медальон с женским изображением. «Маля» - единственное, что читалось на обороте медальона, принадлежало одной весьма популярной особе. Кем она была, кем приходилась покойному?
  • Шварц
    Шварц
    Вероника Долина рассказывает о том, как сказочные пьесы Евгения Шварца помогали ей отличать земных женщин от фей
Merkel.jpg

redmond.gif


blum.png