Радио "Стори FM"
Navka.jpg

ara.png honor 2.jpg

Кодекс Любимовых

Кодекс Любимовых

«Это была очень красивая жизнь». Так ответила Каталин Любимова на вопрос о том, какими были её почти сорок лет совместной жизни с великим русским режиссёром Юрием Любимовым

Женщина должна прежде всего уметь помогать мужчине и поддерживать его во всех начинаниях. Для этого нужно иметь определённые черты характера, в частности умение оставаться на «втором плане». Однако в процессе жизни всё равно приходится многому учиться. Женщина может быть при этом профессионалом в любом роде деятельности, но дом и семья должны быть на первом месте. С этим я выросла. А потом именно так прожила все годы со своим мужем. Не могу сказать, что всегда было легко и радостно.

 

Для начала было негде жить. В квартире Юрия Петровича, которую он получил ещё будучи актёром Вахтанговского театра, прежде жила его мама и пожилая родственница Целиковской. С Людмилой Целиковской Любимов прожил пятнадцать лет, до 1975 года. К слову сказать, родственница Людмилы Васильевны так и осталась жить с Любимовыми. Каталин вспоминает, что она чуть не заплакала от увиденного, представив, что обустраивать дом нужно практически с нуля. Мыть, чистить, отдраивать, красить и перекрашивать… 

В те годы всё приходилось доставать, искать, стоять в очередях и делать собственными руками. Но кроме бытовых проблем возникли и другие. В той труппе, которая встретила Каталин в 76-м году, эталоном «всего» была Людмила Целиковская. Эталоном ума, красоты, хорошего тона и правильного поведения. А кроме того, ведь она столько сделала для Юрия Петровича!  Так что Каталин была хуже по определению. Да и просто потому, что многие актрисы, молодые и не очень, сами бы с удовольствием оказались на освободившемся месте.


– Звонил телефон, я брала трубку и слышала оттуда отборные ругательства. Трубка шипела разными женскими голосами. Я не знала этих актрис, не видела этих женщин, я им ничего плохого не сделала. Но они, видимо, ненавидели меня. Не так просто было для меня оборачивать всё это в шутку или вообще не обращать внимания. Особенно если звонок раздавался ночью, а Юрий Петрович ещё не пришёл, в детской спал маленький сын, а за окном беспросветный дождь или беспросветный снег… Унылое время года. Серые улицы, серые дома, люди в серых одеждах, с безрадостными лицами…

semiy.jpg
Дома с сыном Петром и Юрием Петровичем. Москва. 1979 год

Вот вы спросили меня, что такое любовь. Как я её понимаю.  Вот так: когда тебе очень тяжко, когда тебе грустно, когда боишься или тебе вообще почти невозможно жить, потому что тяжело и невыносимо, но ты всё равно остаёшься с этим человеком. Потому что тебе с ним хорошо. Когда ты делаешь всё, чтобы остаться верными друг другу. А если как только появляется первая маленькая проблема и ты уже пакуешь чемоданы – это не любовь.

Если бы Юрий Петрович полюбил другую женщину? Никогда об этом не думала. Мне кажется, он был не способен сделать мне больно. Я поначалу была ревнивая. Потому что очень много молодых красивых женщин крутилось вокруг него, и знаменитых, и не знаменитых – всяческих. Я ревновала, конечно, потому что я не считала себя никогда ни красивой, ни какой-то необыкновенной. Но если он сказал бы, что «Катя, я ухожу», я сказала бы: «Ваша воля». Самое ужасное – жить с мужчиной, который любит другую женщину. Ну а я? Нет, я никогда даже не думала о том, что могу его покинуть. Никогда.

 

Итак, в 1976 году в Венгрии Любимов нашёл свою любовь. Разглядев в холодной «Кате» великую красоту. Добавлю от себя: в отличие от Любимова Каталин мне никогда не казалась красавицей. Она казалась мне железной леди. Холодной, высокомерной, умной и властной. Закрытая непроницаемой броней, на лице – маска вежливости. Однажды мы летели общей компанией в Италию. Перед взлётом командир корабля объявил, что среди пассажиров находится великий русский режиссёр Юрий Любимов. Все стали бурно аплодировать и кричать приветствия. Я взглянула на Каталин – она даже не улыбнулась. Именно её железной воле я приписывала поначалу решительный уход Любимова с «Таганки» шесть лет назад. Мне понадобилось много времени, чтобы понять, что Каталин Любимова совсем не то, что я себе представляла о ней. 

Она совсем не то, чем кажется. Она очень нежная, ранимая, невероятно эмоциональная. И невероятно при этом воспитанная. Это поистине каноническое воспитание венгерских папы и мамы не позволяет ей никогда – никогда! –  показать, что она думает и чувствует на самом деле. Потому что это некрасиво. И ещё, эмоции, доброту, ранимость, сострадание – все эти чувствительные места следует просто-напросто защитить от стрел недоброжелателей, от неожиданного удара. Так возникает почти невозможное сочетание холодной внешности с ярким, подвижным, живым и порой даже взрывоопасным нутром. Это рождает редкую красоту, которую увидеть обычному человеку, наверное, и не под силу. Но Любимов-то не был обычным. Он увидел. И, думаю, никогда, никогда не пожалел об этом. А Каталин?

 

– В самом деле, я могу показаться бесстрастной. Даже высокомерной. Это броня от внешнего мира. Щит.  Весь мой детский и юношеский опыт, прочитанные книги, да и потом взрослая жизнь, лишь подтверждали, что нужно быть защищённой от мира. Он не слишком добр. Но с Юрием Петровичем всё пошло по-другому. Может быть, он и в самом деле увидел за маской меня саму. Но я думаю, что здесь сыграл роль другой фактор.  Фактор, который определил всю мою жизнь, прожитую здесь, в России, с русским человеком. Это моя безумная любовь к нему. Вот что диктовало мне и особое поведение, и то, что были сброшены маски, и то, что я никогда не думала собирать манатки и бежать из России. Всё это было продиктовано только моим отношением к Юрию Петровичу, моей любовью, которая и сейчас живёт, хотя его уже нет. Только любовью, больше ничем.

Когда Юрия Петровича пригласили из вынужденной эмиграции снова в Россию, мы тогда жили в Иерусалиме. Израиль отнёсся к нам в высшей степени благосклонно, мы были обеспечены всем необходимым. Плюс море, солнце, фрукты, много света и тепла… Мне так не хватало этого в Москве. И вот звонок: мы возвращаем вам гражданство и театр. Приезжайте! Юрий Петрович меня спросил: «Катя, как ты думаешь?» Я сказала: «Как вы решите, так и будет. Поедете – я поеду с вами, останетесь – останусь с вами». Я считала, что я не имею права его уговаривать или отговаривать. И я сказала: «Вы русский человек, вы родились в России, ваши предки покоятся в русской земле. Вы делали в России этот знаменитый театр. Ваш язык – русский, ваши друзья – русские».

 

Семья, где выросла Каталин, не интересовалась политикой. Проживали они в Будапеште, на восточном берегу Дуная, который называется Пешт, в собственном доме с большим садом. Самым интересным для девочки был сад, где она помогала матери сажать и ухаживать за растениями. На втором месте по интересу – отцовская библиотека. В юном возрасте она с упоением читала Рильке, Гёльдерлина и Генриха фон Клейста. Затем папа сказал, что пора ей переходить к русской классике. В двенадцать лет Каталин прочитала Достоевского. И Пушкина, конечно.  Пока на венгерском языке, но в хорошим переводе. Позднее она прочтёт их и по-русски.


– Картинка из моего детства. Мне лет шесть, и я пытаюсь вытащить из ямы в саду несчастную собачонку. Рискую свалиться сама, но стараюсь. Чудесным образом догадываюсь принести стремянку. Спускаюсь по ней в яму. Потом выкарабкиваюсь наверх вместе с собачкой. Мы обе счастливы.

Это качество – не рассуждая идти на помощь нуждающемуся – было правилом жизни в моей семье. До сих пор у меня обострённое чувство сопереживания человеку, оказавшемуся в беде. В детстве мои родители научили меня главному: если можешь – помоги!

Папа был инженер-судостроитель. Он хорошо зарабатывал, и мама могла не работать, заниматься семьёй, домом, и садом, и музицированием. Она играла на рояле и на скрипке. Это было редкостью в послевоенные годы. Я выросла на природе. Мама приучила меня видеть красоту и ценить её во всех своих проявлениях, будь это букет цветов на столе или заход солнца со своими неотразимыми красками. Ценила естественность во всём. Если у меня есть выбор, где жить, я выбираю, чтобы был домик на природе и с садом. Мне не хватает природы вокруг себя, живя в многоэтажных зданиях, внутри бетона, без деревьев, без травы.

 

Кульминационный момент любого классического романа на тему «Детство. Отрочество. Юность» – это когда маленький герой вынужден покинуть свой персональный детский рай, где каждый куст, каждое дерево в саду, «секретик» в земле, замок, который строят муравьи, наполнены тайным, но понятным ему смыслом, и отправиться в чужой, зачастую враждебный взрослый мир – в школу. Каталин не исключение. До сих пор ей снится, как стоит у доски на уроке математики и хочет исчезнуть от стыда, потому что ей не дано разбираться в точных науках. То, что давалось ей хорошо, – литература, живопись, музыка и языки. Она свободно владеет пятью языками.  На всю жизнь Каталин сохранила объективность и трезвость в оценках. В том числе и самой себя. Детство закончилось быстро. Сразу после окончания художественной гимназии она вышла замуж.

 

– Что случилось? Случилась первая любовь. Он был старше меня на семь лет. Он был по иронии судьбы математиком. В скором времени его пригласили в Москву, защищать докторскую диссертацию, а я, следуя за ним, перевелась из Будапештского университета в Московский (МГУ им. Ломоносова). Я продолжила учёбу на филологическом факультете, изучала русский язык и литературу. У меня были гениальные преподаватели: по Пушкину – Бонди, по русской литературе – Николай Иванович Либан, по исторической грамматике и старославянскому языку – Никита Толстой. Я им бесконечно благодарна за те лекции, которые мне посчастливилось услышать. Потом мы вернулись в Венгрию. Сразу же я была приглашена на работу в Общество венгеро-советской дружбы.

Я поняла самое главное за первые годы самостоятельной жизни, что меня совсем не привлекает научная карьера. Да и вообще никакая карьера. У меня нет профессиональных амбиций, я никого не хочу ни в чём превзойти. Я абсолютно не стремилась стать знаменитой. Я хотела быть хорошим человеком, хорошей женой, хорошей матерью и быть полезной тем людям, которые нуждаются в моей помощи. Именно так.

s Petrom.jpg
Юрий Петрович с Петром Юрьевичем

Москва же с первого моего приезда туда в 60-х всегда оставалась для меня холодным и каменным городом. Я любила солнце и тепло, в Венгрии и того и другого было много, в Москве – мало. Здесь я столкнулась со множеством неприятных и непривычных для меня вещей. Например, первый раз увидела, что на земле лежит пьяный человек и никто его не поднимает. Именно здесь я чаще всего слышала слово «нельзя». Я сильно страдала от холода, от того, что он всё никак не кончается. Были очереди в магазинах. Не было фруктов. Уже в браке с Юрием Петровичем я научилась любить и понимать этот город.

Удивительным фактом оказалось, что в течение своего первого периода в Москве я ни разу не побывала в Театре на Таганке, хотя ходила в другие театры. Знаете, почему? Потому что для того, чтобы попасть на спектакль Юрия Любимова, нужно было доставать билеты или стоять часами и днями в очереди.

 

В 1976 году гремевший на весь мир Театр на Таганке добрался с гастролями и до Венгрии.

 

– Юрий Петрович вышел из самолёта. На нём были джинсовые брюки и джинсовая рубашка. Ему всё это очень шло. Кроме того, в то время мало кто так одевался, особенно в СССР. Это было очень, очень необычно. У него были длинные волосы, и он выглядел как иностранец. Все были впечатлены.

Они привезли «Гамлета», «Десять дней, которые потрясли мир» и «А зори здесь тихие…». Мы объявили начало гастролей, и началось нечто невообразимое! Все хотели это видеть, все хотели попасть на спектакли! На люстрах висели, ломали двери, чтобы попасть. До сих пор тот театр в Будапеште, где всё происходило, с содроганием вспоминает эти дни.  Здание чудом не разнесли, на публику не было никакой управы.

Я постоянно сопровождала Юрия Петровича. Как референт, переводчик, помощник по всем вопросам. Я должна была заботиться о том, чтобы всё было идеально. Я решала вопросы бытовые – например, если нужно было купить лекарство для актёров, много организационных – по поводу телепередач, интервью, встреч и так далее, и даже «идеологические». Советский посол, его фамилия была Павлов, требовал, чтобы было ограничено до минимума освещение в прессе гастролей «Таганки». В итоге он смирился, ведь от такого признания русского режиссёра за границей советская культура только выиграла.

Мы с Любимовым много разговаривали. Обращались на вы. С тех пор и до последнего дня его жизни я обращалась к нему только на вы, Юрий Петрович. У Любимова был очень богатый, красочный, красивый русский язык. Он был чрезвычайно интересным рассказчиком. Про деда, про семью, про то, как они жили. Ещё Любимов был невероятно начитан. Я думаю, что главным в его образовании было то, что он невообразимо много читал и помнил все подробности прочитанного. 

Ещё не будучи женой, я присутствовала на репетиции «Трёх сестёр». Так вот, за эти несколько часов я открыла для себя Чехова по-новому. Он рассказывал то, чего не было в учебниках. Он видел и понимал суть происходящего, сам корень проблемы. Поэтому его спектакли никогда не были интерпретацией, они все были отдельными, самобытными произведениями. Но в основе всегда строго лежал первоисточник.

В первые дни нашего знакомства, после спектаклей, по мере возможности, мы гуляли по берегу Дуная. Однажды Юрий Петрович стал читать стихи: просто потоком от Пушкина до Пастернака. Я хорошо знала Бродского, Ахматову, Цветаеву, Мандельштама, и получилось небольшое соревнование, которое длилось несколько часов. Я была потрясена его памятью, а я от него в свою очередь получила похвалу. «Молодец», – сказал Юрий Петрович.

Гастроли подошли к концу, и он улетел в Москву. А через три дня раздался звонок. Наши разговоры продолжались. И стало понятно, что друг без друга мы уже не можем жить. Потом я сообщила мужу, что я полюбила другого человека и прошу развода. Рассталась с моей мамой, рассталась с моими друзьями, рассталась со своей престижной работой, рассталась со своей страной, где я родилась… Наша свадьба была в Будапеште. Ужин в ресторане для очень узкого круга. Вот и всё. Сейчас, когда приезжаю в Венгрию, то местные спрашивают у меня, из какой я страны – на своём родном языке теперь говорю с акцентом. По-русски, правда, тоже. Именно Россия уже почти пятьдесят лет является моим домом.

Юрий Петрович был очень привлекательным человеком. И внешне, и внутренне. Все, кто его знал, замечали невероятную галантность Любимова по отношению к женщинам. Для советского человека это было тогда редкое качество. Но при этом был невероятно расположенным, добрым, бесконечно терпеливым и мягким. Слишком добрым. Слишком терпеливым. Слишком мягким. Это его и погубило в конечном итоге.

 

Люди, которые вошли в жизнь Каталин благодаря Любимову, были невероятными уже сами по себе. Например, академик Капица, композиторы Альфред Шнитке и Эдисон Денисов, писатель Юрий Карякин, политолог Александр Бовин, китаист Лев Делюсин. Тот же Владимир Высоцкий. Он был одним из немногих актёров, кто встретил Каталин без неприязни. Они с ним общались ещё в Венгрии, где влюблённый Высоцкий накупил для своей Марины Влади столько подарков, что Каталин пожертвовала свой чемодан. Их дружба началась ещё там. Xорошо к ней относились Семён Фарада, Юрий Медведев и Дмитрий Межевич.

В круг Любимова, конечно, входила вся московская богема – поэты, музыканты, актёры. Общая работа на износ, как правило, перетекала в застолье. Юрий Петрович, когда они встретились с Каталин, выкуривал в день три пачки сигарет. Она просила его бросить курить. И он перестал курить и с тех пор не выкурил ни одной сигареты. В последние годы жизни лечащие его врачи часто говорили, что, несомненно, это позволило организму гораздо более успешно бороться с недугами. Но отказ от сигарет, пожалуй, был тем единственным немногим, чего удалось добиться. Во всём остальном он был уже совершенно сложившимся человеком. 

Каталин рассказывает, что, когда увидела собственными глазами, как её муж тратит себя в театре, какие нервы уходят на общение с чиновниками, какой трагедией для него оборачивается закрытие спектаклей, сколько эмоций он пропускает через себя и как они сжигают его, – она ужаснулась. Но что она могла сделать? Только принять его таким, какой он есть, и быть рядом. Взяла на себя быт и хозяйство. Слушать, смотреть, сопереживать. Она разделила боль, когда закрыли «Бориса Годунова», она стояла рядом, когда Юрию Петровичу сообщили, что он лишён гражданства и ему нельзя вернуться на родину. Она жалела и лечила его. Она пыталась защитить его в последние месяцы существования «Таганки», когда гордыня и желание артистов свести счёты перевесили уважение к Мастеру, их создавшему.

 

– В театре, я уже говорила, как невзлюбили меня, так и продолжали не любить. Я даже не пыталась понять почему. Меня это просто не интересовало. Природа человека, к сожалению, такова, что в ней есть и зависть, и подлость, и глупость. Но я рассудила, что, если муж начнёт защищать меня от всего этого, тогда ему некогда будет заниматься своей работой. Для этого не останется ни сил, ни времени. Напротив, я старалась, чтобы его ничто не отвлекало от репетиций, не мешало осуществлять свои идеи. Я не лезла в его дела, как считают многие. К Юрию Петровичу бесконечно обращались сотни людей за помощью – устроить сына в институт, устроить в больницу, подписать какое-то письмо, защитить, выступить, решить. Он много помогал. Это требовало от него немало сил. Когда у Василия Аксёнова случился инсульт, Юрий Петрович тут же позвонил в 23-ю больницу и попросил, чтобы для его товарища сделали всё, что возможно, чтобы его спасти. 

Он и актёров, и своих сотрудников всё время устраивал в больницы, договаривался о медицинских консультациях и так далее. Но суть не в этом. Силы в основном вытягивала работа. Я видела, каким он возвращался домой после сложных репетиций или очередного скандала с бюрократами. Как нелегко ему даётся сохранять оптимизм, когда закрывают один за другим спектакли только потому, что они не понравились партийным начальникам. Как тяжело он переживал смерти друзей, тот же уход из жизни Владимира Высоцкого. Я старалась максимально снять с него нагрузку. Сделать так, чтобы хоть дома он мог расслабиться, проветрить голову, выспаться, почитать книгу, послушать музыку… Я старалась сама решать хозяйственные и иные вопросы, связанные со школой, другие мелкие и крупные задачи. Вы считаете, что это подвиг? Я так не считаю вовсе. Если женщина и жена предана своему мужу, и эту преданность считает подвигом, то я это не понимаю.

boloniy.jpg
Петр и Юрий Петрович в своем доме в Болонье

Любимов был внимательным отцом, а я стремилась к тому, чтобы общение с сыном было для них обоих радостью, приносило им только приятные эмоции. Они ходили вместе на прогулку, в зоопарк, вместе смотрели фильмы, слушали музыку. Юрий очень любил природу, как и я, и научил этому нашего сына тоже. Не воспитывал, не читал лекции, а обменивался с ним мнениями. Он мог запросто прислушаться к точке зрения сына-подростка, счесть его мнение верным и признаться, что сам был не прав. Это редкое качество, особенно в общении с детьми. Главное, что он передал сыну, – чувство собственного достоинства. 

Мы с Юрием Петровичем одинаково смотрели на многие вещи. Я не очень люблю получать подарки, не люблю драгоценности и вообще вещи. Он не особенно баловал меня подарками. Правда, однажды купил мне в Америке на день рождения автомобиль. Но это был единственный случай. Цветов дома у нас всегда было много. После каждого спектакля он их приносил охапками. Важнее цветов, машин и драгоценностей я считала простые человеческие отношения. Про измены и предательства я не думала, была уверена, что Юрий Петрович с его добротой никогда так не поступит со мной. 

Я боялась простых разногласий, ссор, обид. Именно они ведут к отстранённости, уходу в себя, одиночеству. И слава богу, нас это минуло! Нам всегда было интересно вдвоём. Единственное, из-за чего мы ссорились, если это можно назвать ссорами, – его отношения с актёрами в театре. Когда я видела, как ему откровенно хамят молодые и не очень молодые актёры. Я задала моему мужу вопрос: «Юрий, скажите, пожалуйста, почему вы позволяете так обращаться с вами?» Он взглянул на меня и грустно ответил: «Катя, пойми, если я обращал бы внимание на всё это, я не мог бы сделать ни одного спектакля».

16 июля 2011 года после спектакля «Маска и душа» Юрий Петрович вышел к авансцене и попрощался со своим зрителем. За его спиной стояли актёры. Молча. Под аплодисменты зрителей и молчание актёров Юрий Петрович навсегда покинул созданный им театр. Главный театр своей жизни.

katalin s synom.jpg
С сыном в Иерусалиме. 1994 год

После 2011 года он продолжал работать. Поставил спектакль «Бесы» Фёдора Достоевского в Вахтанговском театре, в своей альма-матер, со своим сценарием и своей сценографией. В Большом театре – «Князя Игоря» Бородина, премьеру которого французский телеканал Mezzo транслировал по всему миру. Также была премьера спектакля с его либретто «Школа жён» Мольера в «Новой опере», с музыкой Владимира Мартынова, его многолетним соратником. Всё это нелегко давалось, требовался режим, распорядок, врачебный контроль. Этим занималась я. Составляла графики его встреч, репетиций, передвижений по миру, я вела все переговоры, переводила – на мне была серьёзная работа.

Он сохранял ясность ума и радость жизни. Он активно жил. Мы путешествовали. В девяносто пять лет у него была прекрасная память, отличное чувство юмора, ироничное отношение к себе и к жизни. Он был не только режиссёром, он был частью русской культуры, огромной и важной. Уход его из жизни ускорило, несомненно, предательство всех тех людей, которым он посвятил почти полвека.

Он ушёл из жизни 5 октября 2014 года. Он умер во сне. Заранее попросил меня, чтобы на похоронах не было никаких речей. Его всегда раздражало «выступление» на прощании, считал это неестественным и порой фальшивым. «Когда я окажусь на этом месте, – говорил он, – постарайся избавить меня от этого цирка. Никаких речей! Только музыка». Я выполнила его просьбу.

После ухода Юрия Петровича из жизни я взяла на себя руководство фондом, созданным Любимовым в 1998 году. В 2015 году фонду удалось осуществить давнюю мечту Юрия Петровича – создать общественную премию, которая присуждается человеку любой профессии, достигнувшему наивысших результатов благодаря преданности и профессионализму в своём деле. Он прежде всего ценил профессиональность в людях. Фонд вручает каждый год премию его имени. В этом году вручение пройдёт в Большом театре, перед концертом, посвящённом столетию Юрия Любимова. Я стараюсь сохранить театральное наследие Юрия Петровича и память о нём.

Автор: Лариса Максимова

фото: личный архив К. Любимовой; Валерий Плотников; Gregory Vinitsky; Paolo Ferrari

 

Похожие публикации

  • Беспощадная любовь
    Беспощадная любовь
    Один американский журналист во время телеинтервью спросил напрямую: «То, какая ты сейчас, – это Козакова работа? Он тебя слепил?» Аня к таким вопросам привыкла. У неё даже есть несколько вариантов ответа, способных удовлетворить всякое любопытство. А как было на самом деле? Вот именно – что это было?
  • Трудно быть Богом
    Трудно быть Богом
    Земфира интересна как феномен, ставший уже странным правилом для русской музыкальной сцены, – она единственная, она идол, божество, кумир. И даже не потому, что она такая классная, а потому, что...
  • Брюнет с дулом во рту и пальцем на курке
    Брюнет с дулом во рту и пальцем на курке

    Как Роберт Дауни-младший был меньше нуля, а стал Железным человеком