Радио "Стори FM"
Navka.jpg

ara.png honor 2.jpg

Герман & Кармалита

Герман & Кармалита

Они прожили вместе сорок четыре года. Она не могла писать без него. Он без неё не мог снимать. Однажды журналисты назвали жену режиссёра «вторым планом Германа». Он возмутился: «Какая чушь! Светка – ровно половина первого плана Германа. И второго тоже. В общем, мы «одна форма». Да и содержание тоже». Этой уникальной «одной формы» больше нет, потому что больше нет Алексея Германа. А вот содержание есть и никуда не денется до тех пор, пока жива Кармалита.

Почти полвека рядом с гением. Не простое дело. Или я не права? 

− Мы познакомились с Лёшей в Коктебеле 20 августа 1968 года, а 21-го наши войска вошли в Чехословакию. Оба эти события сильно повлияли на мою жизнь. Но это выяснилось впоследствии, а в тот день я много плавала в море. 

Я вообще люблю плавать – плаваю я не красиво, а долго. В Коктебеле легко уплывала за горизонт, заранее подружившись со спасателями. Эта дружба ограждала меня от назойливых криков не заплывать за буйки. Спасатели знали, что я хорошо плаваю, они вообще были из местной волейбольной команды, против которой играла наша – писательская. 

Так вот. Иду я как-то после такого длительного заплыва и мечтаю о стакане воды. Жара. В глазах рябит от солнца. Навстречу – две мужские фигуры. Одна – моего приятеля, а другая фигура − незнакомая, немного похожая на обезьянью, с лицом детско-румяным. Поздоровались. Мы с приятелем стали договариваться, кто что принесёт сегодня на наши ежевечерние посиделки, а незнакомая фигура вдруг заявляет: а я тогда принесу коньяк! Я слегка опешила от такой наглости, потому что ещё не знала об этом свойстве Лёши магически воздействовать на людей. 

german.jpg
 

Он никогда не спрашивал − он утверждал. И ему не пытались возражать. Так было и в тот раз. Я ведь его не приглашала! Но он и не нуждался в приглашении. Конечно, ему будут рады – в чём вопрос? Все и всегда. То, что он говорил, являлось само собой разумеющимся, и это право за ним всегда признавали все – семья, съёмочная группа, друзья, начальники. Как он не спросил тогда «можно ли прийти?», так потом не поинтересовался, хочу ли я поехать с ним в Ленинград. В Москву. В другую жизнь. Он не сомневался, что это так и есть.

До встречи с Германом Кармалита прожила уже большой кусок жизни. И строить отношения с этим интересным, необычным, но явно непростым человеком надо было не с чистого листа. Во-первых, она уже побывала замужем и развелась. На мой вопрос – почему?– ответила: потому что поняла, что не люблю мужа. Просто приняла за любовь что-то совсем другое. Квартира у метро «Аэропорт», подаренная родителями. Завтрак и ужин. Ежевечерний телевизор. Разговоры, которые больше не занимают ум. Изо дня в день. И однажды проснулась и сказала себе: я больше не хочу так жить! 

Оставшись одна, она мгновенно влюбилась (или опять показалось?)− в физика. Но у физика была семья, и через какое-то время стало понятно, что и он не герой её романа. Пока физик пытался сделать выбор между ней и женой, Кармалита с головой ушла в работу. Ведь к этому времени она закончила филфак университета и училась в аспирантуре у Льва Копелева. Светлану окружали интересные, талантливые личности, художники, поэты, физики и лирики… 

Так что случившаяся поездка в Коктебель являлась продолжением московской творческой тусовки. Но с нагрузкой в виде сестры Алёны. Нет, сёстры очень хорошо относились друг к другу, просто Алёна была влюблена в индонезийца, и эта поездка к морю, придуманная мамой, дабы дочка не выскочила замуж в ущерб учёбе, ей совершенно не нравилась. Она ещё не знала, что в скором времени всё же выйдет за него замуж и проживёт с ним всю жизнь, поэтому не хотела его покидать, терзалась страхами и сомнениями. Но ослушаться маму не могла. 

В снятом на берегу моря домике она тосковала в разлуке, лежала на одной из двух кроватей и смотрела в потолок. На другой же кровати каждый вечер собиралась высокохудожественная компания, и разговоры там умолкали лишь за полночь. Друзья сестры, с жаром обсуждающие всё происходящее в мире, сильно мешали Алёне страдать. А вот Алексей Герман легко вписался в коллектив.


− Этот обаятельный амбал, привыкший, что весь бабий род на него реагирует, надо сказать, в самом деле произвёл на меня впечатление. Но и я произвела впечатление на него. Мы отправились к роднику, чтобы попить наконец. Но не дошли, потому что по дороге встретили бочку с пивом – такие стояли тогда в курортных городах – на колёсах. И я выпила пять кружек пива подряд. Это было сильно! Потом он мне рассказал, что у него на моё место была ещё одна кандидатка − татарочка из Казани. Но после увиденного курортный роман с ней стал представляться пресным и банальным. 

Но было ещё одно «но» – у Лёши имелась жена. Манекенщица. И хотя он клялся, что они давно не вместе, что он собирался вернуться из Коктебеля и сказать ей, что они окончательно расходятся, меня это смущало. Но… роман уже вспыхнул и стал стремительно набирать обороты. Там, в Коктебеле, мы получили письмо на бланке «Ленфильма», где сообщалось, что фильм «Трудно быть богом», над которым Лёша собирался работать по приезде в Москву, закрыт. «Руководство студии не поддержало рекомендацию худсовета объединения, указав на слабость драматургического решения сценария «ТББ»… Миссия посланца Земли на другой планете представляется в конечном счёте весьма неясной. Многие его действия лишены логики...» Вот в такой примерно формулировке. Общие переживания подогревали любовь.

Август заканчивался. А вместе с ним летний отпуск. В Москве ждали дела. Я ведь не только распространяла запрещённую литературу, но и работала – преподавала немецкий язык в техническом вузе. Поэтому первого сентября мне надо было приступать к службе. Я уехала. Лёша остался. Но проработала я недолго. Поскольку все наши разговоры тогда вертелись вокруг событий в Чехословакии, я не могла об этом молчать. На одном же из первых уроков я заявила: вот в немецком языке есть только три страны женского рода и одна из них – Чехословакия. Хотите, поговорим о ней? 

Меня уволили через десять дней, и в этом не было ничего удивительного. Между началом и концом работы я сделала ещё одну глупость: позвонила Лёше в Коктебель и сказала, что мы должны расстаться. Не хочу ничего менять! Он сказал, что тоже уезжает сегодня, – и положил трубку. Утром я встречала его на Ленинградском вокзале. Лёши не было. Тогда я поняла, что он уехал в Ленинград, позвонила ему. «Чтобы я тебя больше никогда не видел и не слышал!» – заявил мне этот бездушный человек. Несколько дней я просидела у телефона, гипнотизируя аппарат взглядом. Наконец он зазвонил. «Я еду к тебе, – сказал Лёша. – Приеду вечером. Чтобы ЭТОГО в доме уже не было». Он приехал вечером. Навсегда. 

Мы начали жить вместе. Работать вместе. Разговаривать. Гулять. Страдать. Всё вместе. Про свадьбу мы и не думали. Зачем нам свадьба? Но тут пришёл участковый и спрашивает: «Товарищ Кармалита, где вы работаете?» Я ответила, что замужем, работаю с мужем. «Не врите, − сказал участковый, − по документам вы, гражданка Кармалита, разведённая и бездетная. Неработающая. А именно – тунеядка. Так что либо улаживайте формальности, либо вышлем вас за сто первый километр». Ну, мы и пошли в загс. Наверное, выпили после этого. Не помню. Формальности были улажены, и участковый больше не приходил.

У них долго не было детей. Ну не было и не было. И без детей жизнь била ключом – только успевай отворачиваться! Известие о беременности – счастье невероятное! Кармалита, которая всегда в высшей степени легкомысленно относилась к своему здоровью, бросила курить. Герман взялся строго контролировать её режим. Светлана со смехом рассказала, что самыми счастливыми в её жизни в этот период были приезды в Питер Константина Симонова с женой Ларисой. Симонов говорил: «Лёша, отстань от неё! Она имеет право на две сигареты и пятьдесят грамм коньяка в день». Герман расслаблялся, и ненадолго наступала свобода.

В то время Герман и Кармалита готовили премьеру фильма «Двадцать лет без войны». Картина год была под запретом, даже Симонов не мог ничего сделать, и вдруг – разрешили! Просмотр фильма для Госкино. Для них это было как премьера. Он  должен был состояться в Москве. А это тебе не за картошкой на базар сходить – волнения ужасные! А рожать вот-вот… 

Как потом узнала Светлана, идея положить её в больницу на сохранение принадлежала Константину Симонову. Герман так и сделал, как Кармалита ни сопротивлялась. После премьеры они с Симоновым ужасно надрались от радости и хотели позвонить в роддом, чтобы поделиться радостью с «затворницей», но потом передумали пугать Светлану ночным звонком. Утром к больнице подъехал автомобиль, оттуда вышел пьяный Герман и прокричал Свете в окно: «Всё в порядке! Полный успех! Я пойду посплю, а потом тебя заберу отсюда!» Он её забрал, а вскоре, в положенный срок, на свет появился мальчик. Алексей Алексеевич Герман. Лёша-сын, как его называет Кармалита.


− Лёша-муж был безумный отец. Правда, не из тех безумцев, которые не спят ночами, меняют младенцам подгузники и дают соски. Лёша полагал, что для этого есть мама. Он был безумный отец в том смысле, что ребёнок не переставал его интересовать никогда. Он каждую секунду помнил, что он у него есть. Не знаю, как это объяснить точнее… 

Ну вот, например. Лёша-сын заболел. Был ещё совсем маленький, не ходил, не говорил. И болезнь какая-то странная: вроде мальчику плохо, вялый и чахлый лежит, а что конкретно болит − непонятно. Сказать-то он не может. Приехал наш знакомый врач, очень хороший доктор, щупал его, смотрел… и ничего. Уехал. А потом в два часа ночи – звонок в дверь. Открываю – врач вернулся. Не могу, говорит, заснуть, сердце не на месте, давайте ребёнка госпитализировать. В больнице сам стал готовить Лёшу к операции. Его спрашивают: а что ты собираешься оперировать? Не отвечает. Повезли в операционную, а через два часа он выходит, и все ему аплодируют. Заворот кишок у ребёнка оказался. Ещё несколько часов, и его бы не спасли. Гений этот врач – на одном опыте и таланте поставил диагноз. Но я хотела про Германа. Так вот Лёша-муж в эту ночь для меня открылся совсем другим человеком. Он не просто переживал за ребёнка, он с ним вместе, извините за патетику, умирал. Он бы жизнь свою отдал не раздумывая. 


«Он был самый заботливый муж на земле. Я с ним всю нашу жизнь была под присмотром. Это я только теперь поняла – как это здорово, когда за тобой присматривают, а не всё зависит только от тебя самой» 

 Светлана Кармалита

Вот ещё история. Лёша-сын поступал в Ленинграде в театральный институт. Тот, который закончил сам Герман и все его друзья. Короче говоря, в свой родной институт, на театроведческое отделение. Пошёл писать сочинение. А это была не самая сильная сторона нашего сына: писал он здорово, образован был хорошо, но обладал какой-то врождённой безграмотностью. В папу. Ну, ушёл ребёнок через две улицы, мы, конечно, нервничаем. Все родители нервничают, когда дети поступают. Вдруг вижу – Лёши-мужа тоже дома нет. Испарился. Потом мне рассказали, что он стоял под окном той аудитории, где абитуриенты писали сочинение. Его там засекли преподаватели из института. Они мимо шли, увидели Германа. Спрашивают: «Алексей Юрьевич, а что вы тут делаете?» А он отвечает: «Да у меня сын пишет сочинение, а я очень боюсь». «Алексей Юрьевич, вы что, думаете, что вашего сына с фамилией Герман могут не принять в институт? Вы действительно так думаете?» Лёша говорит: «Действительно я так думаю». И пока экзамен не закончился – оттуда не ушёл.

semiy.jpg
Светлана Кармалита с Лешей-мужем и Лешей-сыном дома. 1986 год

Если честно, то Лёше-сыну повезло с родителями. Во всяком случае, мы не применяли к нему никаких педагогических систем – просто жили все вместе, варились в общем доме, общем деле, общих проблемах… Он сразу стал равноправным третьим членом нашего коллектива. Лёше было два месяца, когда он попал со мной на студию, и здесь он провёл детство. 

Нам не нужно было вести с ним специальных разговоров, объяснять, что хорошо, что плохо, расспрашивать, что у него и как, – вся его жизнь проходила у нас на глазах, как и наша – у него. Он учился жить на нашем примере. Вот и вся педагогика. Когда от нас после запрещения «Лапшина» все отвернулись и мы остались вообще вдвоём, то третьим с нами остался сын. 

Очень резко изменилось наше окружение, и мы подружились с родителями Лёшиных соучеников, и наша общность стала ещё более общей. Вот типичная картина: мы с Лёшей пишем сценарий в Сосново. Мы часто зарабатывали сценариями, и грех не сказать спасибо тем мерзавцам-начальникам, которые, запрещая Герману работать, закрывали глаза и пускали в работу наши совместные сценарии, подписанные фамилией Кармалита, понимая, конечно, что Кармалита – это и Герман тоже. Топится печка. Лёша-сын занимается своими делами, но при этом внимательно слушает, что мы говорим, – мы, когда писали, всё обсуждали вслух. А потом проходит мимо и заявляет: «Проститутки!» Мы полжизни голову ломали, что он имел в виду! Он, конечно, этого теперь вообще не помнит, но мы решили, что это застрявшее слово со времён написания сценария «Лапшина», там есть сцена с проституткой. Но кто знает, что он имел в виду…

Сегодня у меня с сыном, считаю, существует душевная близость, основа для которой была заложена именно в такие вот дни, в такие минуты. У нас случаются разногласия и даже споры, например, о современном кино, но эти споры не нарушают главного в наших отношениях. А вот Лёша-муж – может быть, я вас сейчас поражу – не смотрел ни одного фильма своего сына. Ни одного! Но это не означает, что у них этой близости не существовало. Существовала, да ещё какая! Почему не смотрел? Боялся нарушить это хрупкое равновесие. У него самого были серьёзные разногласия с отцом. Однажды он даже сказал: «Юрий Павлович меня бы убил, если бы узнал, что из-за моего фильма уволили хорошего директора «Ленфильма». 

Короче говоря, Лёша не хотел оценивать работу сына, высказываться, давать советы, вступать в конфликт. Вот и не смотрел. Я так думаю. Я Лёшины фильмы смотрю. Вот посмотрела «Под электрическими облаками». Как такое замечательное кино могло вообще родиться? Не головой же придумано, а душой.

…Лёша отличался ото всех людей на земле. Он был абсолютно ни на кого не похожий. Первое, что я услышала от него в Коктебеле: «Ну почему я не у себя на даче в Сосново и не лежу на диване?» Он, в самом деле, больше всего хотел лежать на диване и думать, что он и делал, потому что голова у него работала непрестанно, и я никогда не знала, о чём он сейчас размышляет. Мы приходили, он ложился на диван, я занималась (желательно поближе к нему): готовила, убирала, – я никогда не знала, что он скажет через час. 

Он ненавидел, когда я уходила из дома, не хотел отпускать даже на час. Ему, вероятно, при мне лучше думалось. Вот он так лежал-лежал, думал-думал, а потом выдавал что-нибудь абсолютно невероятное. 

kadr.jpg
Пятиминутка съемочной группы "История Арканарской резни" - рабочее название фильма "Трудно быть богом"
Вот типичная история. Снимаем «Трудно быть богом». Проход главного героя, большая часть должна быть длинным кадром снята. Всё отрепетировано, и со вторым, и с третьим планом, и с актёрами, и с оператором − и все одеты, обуты. Всё вроде бы нормально. А съёмка стоит. День, второй, третий. Лёша начинает буйствовать на площадке, кричит на всех. И не снимает. Первая не выдерживаю я: «Котенька, может, ты всё-таки снимешь, потом посмотришь, потом переснимешь, если что-то не получится?» А мне все говорят: «Ну отстань ты от него, ты что, не видишь, что он не знает, что снимать?» Он лежит на диване. Пока в один прекрасный момент не говорит Олегу, который занимается реквизитом: «Сгоняйте кто-нибудь на базар, купите белые розы», – и вот так в картине появляются цветы, которые существуют в этом ужасающем замке. 

Он даёт герою белые розы, которыми они здороваются и обмениваются, – и всё, и пошла съёмка. Ну как можно придумать белые розы? Можно понять, когда нарушена логика сцены, что актёр плохо играет… Но розы? Почему я и говорю, что залезть в Лёшину голову было невозможно. Или вот ещё. Герой в «Трудно быть богом» попадает в Весёлую башню и видит, что там делают с людьми – сжигают, кладут в кипяток. Совершают мерзкие вещи. 

Как герою сыграть эмоции, которые он от этого испытывает? Он даже представить себе не может, что человек, глядя на это, чувствует, у актёра опыта такого не существует. Известно же, что Жан Габен ставил ноги в таз с кипятком, чтобы на его лице возникло потрясение, которое камера фиксировала как страдание или боль. Лёша велел актёру взять человеческие внутренности (реквизит, конечно) и измазать ими лицо. Таким образом, то, что вообще почти невозможно сыграть, сделало изображение. Открывшийся на лице один сумасшедший глаз. Кажется – как просто. Но, на самом деле, такие вещи – в картине они выглядят очевидными – очень трудно придумать.

В быту с Германом случались смешные и трагические вещи одновременно. И смех и грех, как говорится. Неудивительно, к быту Герман был не приспособлен абсолютно. Так, например, обещал Кармалите в первые два месяца совместной жизни в Москве, что будет мыть посуду, если она купит специальную щёточку, чтобы можно было руки не мочить. Она купила щёточку и даже взяла её с собой, когда переехали в Ленинград. Но он так ни разу посуду и не помыл. Ни щёточкой, ни без щёточки. Ни в Москве, ни в Ленинграде. И щётка тут вообще была совершенно ни при чём.

Один раз в жизни он взял в руки пылесос. Благодаря этому они узнали, что у Германа гипертония. Ему «вступило», рассказывает Кармалита, пылесосить в два часа ночи – вдруг показалось, что в квартире грязно, хотя обычно он вообще не очень замечал, что творится вокруг. Накричал на неё, обвинил в бесхозяйственности, схватил пылесос, стал им тыкать в разные углы… Светлана посмотрела-посмотрела на это и вызвала «скорую помощь». Уж очень необычным было его поведение: непонятное и неуёмное недовольство, ажитация, агрессия… И главное − чтобы Лёша в чём-то её упрекнул… Врач приехал, измерил давление, и Германа немедленно увезли в больницу. Потом Кармалите объяснили, что часто при высоком давлении возникает непреодолимое желание что-то делать, действовать, двигаться. Слава богу, больше он никогда не пылесосил.

− Он очень нежный, очень ранимый. Такое невероятное несоответствие внешности. Всю жизнь я смеялась над ним и говорила: «Ну что, опять крокодил Гена ищет друга?» Он считал, что где-то есть человек, который будет близок ему, поймёт, разделит все фантазии и мечты. Но где он, где? 

Лёша всё время невероятно влюблялся в людей. В сущности, был романтик, не очень приспособленный к жизни. Но при этом оставался всегда невероятно твёрдым в своих принципах и убеждениях, я не могу себе представить, что ему предлагают что-то неблаговидное и он на это соглашается. И ещё он очень не хотел быть начальником. Никогда не соглашался. 

Я помню, как Андрей Смирнов и Элем Климов уговаривали его стать председателем Союза кинематографистов. Он им сразу ответил «нет». А они схитрили, сказали, думай до завтра, а мы тебе позвоним. Наступает завтра. Мы сидим с Лёшей в монтажной, он мне говорит: «Ни на шаг от меня не отходи, ни в сортир, никуда, я слаб – могу согласиться, будешь меня щипать, наступать на ноги, кричать, визжать − что угодно, лишь бы им не удалось меня уговорить». В два часа они позвонили, я стояла рядом, щипать не пришлось, потому что он на всё говорил «нет». Очень твёрдо. Он себя не видел в этой роли. Такая была у него фраза.

…Ссорились ли мы? Да постоянно. Я убегала. Он уходил. Но стоило только встретиться – и мы снова возвращались домой вместе. И я даже не помню сейчас, из-за чего мы ссорились тогда… Была одна причина, правда. Меня очень не любила Лёшина мама, моя свекровь. Она во мне, видимо, хотела видеть какое-то дополнение к своему сыну, а я была независимая, самостоятельная, со своим кругом общения, взглядами. Я для неё была как бы конкурентка. 

Она неприязнь даже не старалась скрыть, наоборот, подчёркивала: если мы с Лёшей утром убегали на студию и оставляли грязные чашки из-под кофе, то она его чашку мыла, а мою – нет. Сейчас смешно вспоминать, а тогда я очень переживала, что она, например, его кормит после работы, а меня нет. Тогда мы уходили жить отдельно – это называлось: Лёша развёлся с мамой. Потом снова возвращались, ведь он очень любил мать. Когда стал сын подрастать, я себе слово дала, что изо всех сил за собой следить буду, чтобы со мной ничего подобного не произошло. Вроде бы пока получается… Хотя надо у Лёши спросить. Который сын. Так что жизнь моя с Германом была непростая, но сам он человек замечательный. Цельный, порядочный, очень глубокий. Всем бабам в нашей семье по маминой линии очень везло с мужьями. Не с первого раза, так со второго. Но везло.

Кармалита говорит, что её судьба в каких-то важных моментах вообще очень схожа с судьбой матери. Когда той исполнилось тринадцать, её отца арестовали и расстреляли. Шёл 37-й год, приговор звучал как издевательство – его обвиняли в том, что он плакал, когда узнал об отречении царя Николая, и не верил в стахановское движение. На одном из допросов дед взял графин и разбил его о голову следователя. Может быть, это и было причиной «срочного» расстрела.

В 1940 году мама вышла замуж и родила Светлану. Ей было всего шестнадцать лет. Всю войну семья находилась в оккупированном Киеве. Светлана чудом избежала смерти, когда мама пошла проводить подругу-еврейку в край обетованный, как они считали. На самом деле евреев вели в Бабий Яр, где всех и расстреляли, а Свету с мамой немец заметил по белым головам (обе были русые) и выхватил из толпы. Хороший, видимо, оказался человек. Отец Светланы при отступлении под Киевом попал в плен. Как украинца его скоро отпустили.

− Мой первый, родной папа погиб в 44-м году, успев получить орден Славы. Он был человек, без сомнения, смелый, даже бесшабашный. Не всякий бы решился в то время взять замуж девушку, отец которой расстрелян как государственный преступник.
Ещё больше маме повезло со вторым мужем – моим вторым папой. Он был очень известный литературный критик, талантливый писатель. Константин Симонов, которого я знаю с шести лет, лично пригласил его в редколлегию «Нового мира», а ещё папа работал завлитом Театра Красной армии. Вернувшись с фронта, он, будучи в дырявых штанах, на одном кураже и таланте легко отбил мою хорошенькую маму от её многочисленных ухажёров и увёз в Москву. Так что в школу я пошла уже в столице. А мама перенеслась совершенно в новую, невероятную жизнь. 

И эта жизнь длилась до 49-го года, пока Александр Михайлович Борщаговский из ведущего столичного критика не превратился в ведущего космополита, попав под соответствующее постановление партии, развязавшее ярый антисемитизм в стране. Даже есть известная карикатура Кукрыниксов, где мой второй папа изображён как ворон на свалке. Я, помню, очень любила эту картинку в детстве рассматривать. Жизнь наша резко ухудшилась. В том числе и в материальном плане. Решив помочь семье, я придумала способ заработать денег. Взяла пачку печенья, разломала каждую печенинку пополам и пошла на улицу торговать. Торговля шла плохо, тогда я вспомнила, что у нашего лифта висит ключ и, только если этот ключ вставить, лифт едет наверх. Я этот ключ отрезала и стала всем предлагать подниматься к себе на этаж за деньги. Соседи, конечно, тут же сообщили об этом моим родителям – и про ключ, и про печенье. Надо сказать, что меня сильно не ругали, но однозначно запретили помогать семье. 

Вскоре мы остались без крыши над головой. Как только моего второго папу обвинили в космополитизме, нас тут же выкинули из квартиры на улицу. Просто велели собирать вещи и выходить. Идти было некуда. Вот и стояли с вещами на улице. Потом всё как-то стало образовываться. Мама оказалась молодцом, опять встала во главе семьи, хотя ей было-то всего двадцать четыре года. Но надо было выживать. Никогда в ту пору я не видела маму пригорюнившейся, никогда она не жаловалась, что нет денег.

В это трудно поверить, но моего второго папу лишили всего только за то, что он был евреем и считал Шекспира драматургом лучше советских сочинителей пьес. Его лишили работы, исключили из партии… Хорошо хоть не посадили! Меня отослали ненадолго в Киев пожить с бабушкой, но вскоре забрали обратно, потому что я устроила жуткую драку и избила в кровь одноклассницу за то, что она сказала, что мой папа враг народа. 

В Москве мы жить не имели права. Сняли комнату в Лосиноостровске, в деревенском доме, выращивали там с папой помидоры и картошку. Он не мог устроиться работать даже учителем в школе. От безнадёжности стал писать, и к 53-му году у него уже был написан роман. Как только Сталина не стало, вокруг нас захлопотали бывшие папины друзья и сослуживцы, помогая добыть жильё. Надо сказать, что долгие годы их не было: мои родители провели все эти годы с теми? немногими оставшимися друзьями. Я почти всех их помню. Особенно Виктора Некрасова, в которого была влюблена. И, конечно, Константин Симонов. Он очень любил моего второго папу. Эта любовь на протяжении моей жизни, как я надеюсь, перешла на меня. 

А ведь Симонову было что терять, никакой пост бы не помог если что. Сталинский каток давил и не таких титанов. Друзья, которые вдруг опомнились, таким образом просто хотели отмазаться от позора, потому что в душе они, конечно, переживали своё предательство. Родители их простили, а я долго помнила и не хотела даже пускать в дом некоторых из них.

Удивительно, но такая же история повторилась у нас с Лёшей после запрещения «Лапшина». От нас отвернулась вся съёмочная группа, все близкие друзья. Пока всё это продолжалось, у нас в доме раздался один только телефонный звонок… Мы сидели в Сосново в полной изоляции. А после премьеры всё резко изменилось. И Лёша всех простил. Все снова стали приходить в дом, выпивать, гулять, закусывать. Сын очень злился, долго не мог простить папиных друзей. Как и я в детстве. 

Однажды Герман признался: «Не встреться мне она тогда в Коктебеле, не знаю, что бы я снял. Скорей всего, уехал бы из страны. Со Светкой всегда было ощущение, что мы победим. Когда-нибудь, но победим. Даже в совершенно безнадёжных ситуациях, когда директор студии говорит: «Приходи года через три, может, что-нибудь подыщем». И Норильский театр отказывает в работе, и Минское телевидение. А Светка за своё: «Всё образуется». Какая-то оптимистическая храбрость. И, знаешь, пока всё образовывалось… Да всё равно в результате кто-то умрёт. Вот что обидно».
Алексей Герман полгода не дожил до своего 75-летия, и, несмотря на то что в последнее время тяжело болел, никто, даже близкие, не верили в его скорую кончину. Кармалита, мне кажется, не верит до сих пор.

karmalita.JPG
Светлана Кармалита

− В моей жизни не было ничего страшнее последних месяцев в больнице и, я надеюсь, не будет. Он умирал у меня на руках. Я легла на него, пыталась согреть… Нет, вы меня не заставите об этом говорить.
  
Знаете, мы часто собирались компанией у Олега и Ани Хлебниковых – приезжали Зоя с Андреем Вознесенским, Карякины, Женя Евтушенко, Головковы. А потом все стали стареть, дряхлеть, болеть… К Андрюше мы уже привыкли, а потом стал плохо чувствовать себя и Лёша… Мы его однажды даже отвели в соседнюю комнату и положили на диван − через полчаса после Нового года. Полежал – и снова пришёл. Мы всё равно выпивали, гуляли, праздновали.
Пока люди живы, они не хотят себя чувствовать больными и старыми. И Лёша не хотел. Он вообще мало обращал внимания на здоровье. Про давление и пылесос я уже рассказывала.

Так же случайно мы узнали про диабет – в Доме творчества в Репино, где мы встречали Новый год. Поехали туда все втроём. Но что-то в тот раз было не так – какая-то другая атмосфера в ресторане, люди все незнакомые. Времена-то менялись. Ну, мы и решили уйти к себе в номер. Вышли в бар, а там драка – хулиганы набросились на бармена и стали его избивать. Мгновенно Лёша ринулся ему на помощь. За ним – Лёша-сын, за ними – и я.

Досталось ужасно всем. Лёша-сын чуть не потерял глаз, и мы утром отвезли его в больницу, у Лёши-мужа оказался ушиб головного мозга. Ему сделали анализ крови, и выяснилось, что в ней очень высокий сахар. Получается, что сахар он измерил впервые, а диабет уже развивался. Сердце было очень слабое, которое нельзя было поправить шунтированием. Когда опомнились, стали ездить по клиникам – сначала по нашим, потом в Берлин…

Лёша не хотел лечиться. Он хотел снимать кино. И снимал, пока не свалился…
Слава богу, что самое ужасное стирается из памяти… Прошло несколько месяцев после смерти Лёши, мне звонит сын в панике: «Мама, ты представляешь, я забыл заплатить за твои капельницы! Заплати, я тебе потом отдам». Я ничего не понимаю. Какие капельницы? Оказывается, после поминок мне стало плохо и меня увезли в больницу. Я там лежала. И ничего не помню! Из памяти это вычеркнуто. Помню похороны, поминки. И всё.

Каждый спасает себя в такой ситуации по-своему. Я попыталась несколько раз напиться. Стало ещё хуже. Плакать? Я выплакала все слёзы. И вот однажды я проснулась утром, умылась, оделась, накрасилась. И пошла на студию. Работать.

Автор: Лариса Максимова

Купить книгу Ларисы Максимовой (Усовой) "Великие жены великих людей" можно в интернет-магазине STORY


фото: Андрей Соловьев/ТАСС; личный архив С. Кармалиты; Юрий Филипенко/RUSSIAN LOOK; Георгий Розов/RUSSIAN LOOK; личный архив А. Германа

Похожие публикации

  • Беспощадная любовь
    Беспощадная любовь
    Один американский журналист во время телеинтервью спросил напрямую: «То, какая ты сейчас, – это Козакова работа? Он тебя слепил?» Аня к таким вопросам привыкла. У неё даже есть несколько вариантов ответа, способных удовлетворить всякое любопытство. А как было на самом деле? Вот именно – что это было?
  • Билет в обе стороны
    Билет в обе стороны
    Их внешность равноценна их карьере – красота отражена в миллионе зеркал. Но справедливо ли, когда за внешним совершенством исчезает главное – душа артиста?
  • Белая птица кавказского пленника
    Белая птица кавказского пленника
    Лидия Вертинская была актрисой и художницей. И всё же главное её «произведение» – это клан Вертинских. Она была женой Александра Вертинского, мамой актрис Анастасии и Марианны. Пережив мужа на 56 лет, почти шесть долгих десятилетий она делала всё, чтобы сохранить эффект его присутствия рядом. А говорят, вечной любви не бывает...